Незамедлительно выяснилось, что донья Хуана в этом отношении вполне разделяет слабость, присущую ее полу. Она швырнула на пол гитару. Грубо приказала учителю пения выйти из комнаты, выгнала слуг и вслед за тем с яростью, на которую я считал ее неспособной, обратилась ко мне со следующими ошеломляющими словами: «Сеньор дон Хуан, я не ожидала подобного оскорбления от человека, которого я люблю. — В последнее слово она вложила необычайный пафос. — Ведь я была готова, — продолжала она, — и еще сейчас готова предложить вам мою руку и мое состояние. Если я училась петь и играть на гитаре, то для чего же, как не для того, чтобы доставить вам удовольствие? О чем же еще я думала и для кого же я жила в последние три месяца, как не для вас? И вот какую награду я нахожу?»
Тут старая сеньора явила любопытное сочетание страстной патетики и комизма, разразившись слезами и излив в них свое негодование. Это зрелище вызвало у меня безмерное удивление, но и тревогу за бедную старуху. Поэтому я вышел из комнаты; послал к ней ее служанок, сказав им, что их хозяйка серьезно больна, и, когда все стихло, лег в постель, не зная, смеяться ли мне или сострадать восьмидесятичетырехлетней даме, у которой пробудил нежную страсть молодой человек двадцати лет. Надеюсь, никто не припишет тщеславию рассказ об этом любовном приключении. Я привожу его просто как пример хорошо известных выходок Купидона, самого пылкого и капризного из богов. Никакой возраст не предохраняет человека от его стрел. Восьмидесятилетний старец и мальчик равно становятся его жертвами; и его проделки особенно экстравагантны, когда сочетание внешних обстоятельств — возраст, привычки, немощи — делает невероятной и абсурдной мысль о том, что он может поразить сердце. (Ibid.)
Когда я вышел из Хунты из-за моей войны против военных, я оказался невольным свидетелем другой войны, менее скрытой, хотя и более интимной, которая имела своим театром сельскую Трою моей соседки Хуаны Эскивель. Я повсечасно слышал шум, выдававший похотливость почти столетней старухи. Я видел, как она гонялась за вами по галереям, в зарослях, по берегу ручья. Фаллопиева труба воинственно гремела в тени и на солнце, способная обратить в бегство целую армию. От сладострастных воплей старухи лопались мои евстахиевы трубы. От них содрогались деревья и бурлила вода в ручье, куда оба бросались нагишом. Пылкая страсть доньи Хуаны продлевала на ночь полуденный зной. От нее закипала ночная роса, и едкий туман стлался при свете луны. Он проникал в мой наглухо запертый дом. Мешал мне сосредоточиться на моих занятиях. Отвлекал меня от уединенных размышлений. Мне пришлось отказаться от моего главного пристрастия — вытаскивать телескоп и созерцать созвездья. Я видел, как похожая на скелет old hag, несчастная цикада, со стоном тащилась по лугу, влача за собой длинный шлейф дыма. Вы, дон Хуан, молодой герой кельтской легенды, оказались бессильны разгадать загадку, которую задавала вам отвратительная колдунья, так и этак варьируя ее. Вы всякий раз ждали нового насилия, заранее зная, что никогда не увидите в награду на месте старухи прекрасную девушку. Однако вы не можете пожаловаться: ведь, несмотря на все, она вознаградила вас, принеся вам редкую удачу в охоте если не за голубями, то за дублонами.
