— Я вызываю у тебя жалость?
— Скорее я понимаю и сопереживаю… тебе.
Руки обнимающие поперёк живота теснее прижали Аннель спиной к его груди. В районе лапоток учащённо забилось сердце, вот только чьё именно — непонятно. Могли ли их сердца сравняться в ритме и теперь биться в унисон?
— Я никогда особо не боялся одиночества. Скорее наоборот — мысли о большой семье меня угнетали. Одно время даже был убеждён, что у меня не всё в порядке с головой и я на физиологическом уровне не способен на близкие эмоциональные связи с другими людьми. Как какой-то моральный урод…
— Просто у тебя было сложное детство и травмы, заставившие почувствовать себя потерянным, — она погладила Курта по предплечью. — Это нормально — закрыться ото всех, чтобы защитить себя.
— Да, как позже выяснилось, я способен не только на симпатию, но и на глубочайшую привязанность, — он надрывно хохотнул, и в его смехе не проскочило ни намёка на веселье. Сразу стало ясно: однажды перед кем-то уже раскрылся и этот кто-то сделал ему очень больно. — Я встретил девушку и полюбил её так сильно, что всё остальное потеряло смысл. Мои слова могут показаться слишком банальными и вычурными, но другими невозможно описать то, что я испытываю: она стала центром моей вселенной. Весь мир замкнулся и крутиться вокруг неё — для неё. И теперь меня пугает совсем другая мысль, вынуждает не спать по ночам, постоянно тревожиться и злиться: что, если я не смогу добиться взаимности от этой девушки? Что мне тогда делать?
Откровенность признания, сама его суть, ударила Аннель под дых не хуже боксёрской перчатки, выбила почву из-под ног и подвесила вверх тормашками. Да ему следовало вручить медаль — непредсказуемость года.
Тем не менее, несмотря на смятение и горечь разочарования, она заставила себя спросить:
— А эта девушка знает о твоих чувствах?
— Думаю, она в них сомневается.
— Понять её можно… не каждый день в тебя влюбляется настолько необыкновенный мужчина.
— Что мне сделать, чтобы она перестала нас мучить этой неопределённостью?
Вот уж кому следовало жаловаться на неопределённость в отношениях в последнюю очередь — так это ему. Сам творил чёрт знает что, даже сейчас продолжал обнимать одну, в то время как думал совсем о другой.
Её захлестнула такая всепоглощающая обида, что Аннель не выдержала и грубо дёрнулась из кольца рук. Развернулась к Курту лицом и толкнула, увеличивая между ними дистанцию. В груди клокотало, глаза щипало, и чтобы не разреветься прямо перед ним, она до тупой боли в висках сжала челюсть, тыкнула пальцем в районе его сердца и отчаянно прошипела:
— Быть честным и не морочить никому голову!
Он выглядел сбитым с толку. Смотрел на неё как на ласковую зверюшку, не пойми почему вдруг вставшую на дыбы и оскалившую зубы. Его лицо наполовину утопало в тени, но Аннель всё равно уловила, как дёрнулись уголки рта, расходясь в улыбке. А уже в следующую секунду Курт опрокинул голову и громко рассмеялся.
По щекам побежали злые слёзы. И когда он заметил их, то попытался её обнять, но она воспротивилась. Стала отбиваться от его проклятых приставаний кулаками, не переставая выкрикивать:
— Отвали от меня! Не трогай, козёл! Убери свои поганые руки!
Какое время они молча боролись, а потом Курт не выдержал, грязно выругался, закинул её на плечо, как мешок картошки, и потащил в свою спальню.
Аннель брыкалась и даже пробовала кусаться. Наверняка оставила расчудесный след на его пояснице под рубашкой. Но всё равно в конечном итоге оказалась лежащей на чужой холодной постели, придавленной горячим и ещё совсем недавно желанным телом.
Шумно дыша, она немигающе смотрела в глаза нависающего над ней Курта, и мысленно готовилась ко второму раунду. Но этот высокомерный гадёныш перечеркнул тщательно накопленные намеренья воевать до победного всего одной фразой. Три слова, произнесённые спокойным тоном, осудили её пыл получше ведра ледяной воды. И что сбивало больше всего — Аннель не услышала ни малейшего оттенка, слабого полутона, что выдал бы фальшь.
— Я люблю тебя, — лаконично поведал он и поднялся с неё.
========== Восемнадцатая глава ==========
Курт сидел на краю кровати к ней спиной. Сначала огорошил своим признанием, а затем отвернулся и ушёл в молчанку. Аннель же продолжала лежать в той позе с запрокинутыми руками, что он её оставил. Будто одно неловкое движение могло разрушить хрупкое равновесие, зависшее в воздухе между ними подобно гильотине.
В голове стоял кавардак, информационный шум из разных обрывков фраз, спонтанных образов. Она всё никак не могла определиться с тем, как ей стоило отреагировать. Постоянно отвлекалась на воспоминания, что теперь заиграли новыми красками. И самое удивительное, испытывала ужасное смущение, всякий раз как думала о прямолинейных в своей впечатляющей искренности словах, сказанных в полумраке гостиной. Это Курт распахнул душу и вывалил на неё свои переживания, отчего же ей тогда так хотелось спрятаться и забаррикадироваться в чулане, подальше от чужих глаз?
