Операция «Большой обмен», во время которой освободили большую часть пленных солдат ООН, началась через полгода после освобождения Тибора. Разговоры об обмене продолжались целых два года. Потребовалась организация и участие специальной комиссии ООН по репатриации военнопленных, чтобы коммунисты и Запад смогли договориться по деталям соглашения о перемирии. В итоге семьдесят шесть тысяч северокорейцев и китайцев вернулись домой. Почти двадцать три тысячи попросили официального переселения в другие места, а еще десять тысяч открытых предпочтений не выразили, но позже по-тихому поселились в Южной Корее. Из тринадцати тысяч солдат ООН, находившихся в плену Севера, триста тридцать три корейца, двадцать три американца и один британец решили остаться с коммунистами.
До подписания мирного соглашения капрала Клода Бэчелора и семерых таких же «прогрессивных» из «Лагеря 5» тайно вывезли в среднюю школу в Пектоне, где офицеры объявили им, что они скоро поедут домой. Китайский генерал от имени движения за мир похвалил их за старания и пожелал им скорее присоединиться к американской ветке коммунистической партии.
Несколько недель спустя Бэчелора вызвали на еще одну встречу, где он говорил с генералом по фамилии Чан. Генерал на повышенных тонах говорил о высоких оценках, которые другие «прогрессивные» дали Бэчелору за его лидерские качества. «Дома тебя объявят предателем, – предупредил его Чан. – Но если ты останешься здесь, сможешь сделать много чего полезного для мира».
Чан сказал Клоду, что если он откажется от репатриации, то будет ездить по университетам Пекина и Москвы, затем Европы, где будет читать лекции о мире во всем мире. Он встретит красивых женщин и глав государств, останавливаться будет в роскошных отелях, а ужинать в самых дорогих ресторанах. В Китае он будет жить лучше, чем его западные товарищи. Бэчелор согласился.
Бэчелора и еще двадцать два «невозвращенца» из разных лагерей вдоль реки Ялуцзян разделили на небольшие группы и отвезли в Пектон, где им читали лекции северокорейские и китайские офицеры. Им вдалбливали в головы, что они необязательно должны быть коммунистами, они – борцы за мир, и большинство американцев им совершенно не враги. В середине сентября двадцать три человека поселили в лагере возле Кэсона, самого южного города Северной Кореи, на обязательные девяносто дней ожидания. Лагерь был нейтральной зоной, созданной по условиям мирного соглашения.
Бэчелора и еще одного солдата назначили главными по группам. Их расквартировали в отдельных домах, китайцы пичкали их обещаниями работы, женщин, денег и путешествий. Но девяносто дней заканчивались, и появились некоторые разногласия. Ребята думали, что коммунисты, преследуя свои цели, руководствовались прозрачными принципами, вроде верности и любви к ближнему. Но китайцы дали им задание следить друг за другом и докладывать о, как они называли их, «нарушениях преданности их принципам». Настроения в лагере изменились. Жалобы и разногласия переросли в стычки.
В октябре, через четыре недели после заселения, один из парней, капрал Эдвард Дикерсон, заявил, что ему нужно увидеться с доктором, вышел за пределы лагеря и сдался американским властям.
Период ожидания заканчивался, и Клод Бэчелор «все больше и больше запутывался в этом дерьме». Позже он скажет, что начал «искренне ненавидеть коммунизм». В Новый год он подошел к воротам, сказал охранникам, что ему нехорошо, и попросил вернуть его на родину.
В том августе в «Деревне свободы» на нейтральной территории в Панмунджоне оказалось три тысячи шестьсот американских военнопленных. Еще две тысячи семьсот, по данным китайцев и северокорейцев, погибли или пропали без вести.
В лагерях погибло примерно сорок процентов всех американских военнопленных – это самый высокий процент потерь в истории всех войн США, даже выше, чем ужасающие тридцать семь процентов погибших от рук японцев.
Самых больных, вроде Дика «Костлявого» Уэйлена, отправили в Штаты немедленно. Через день после освобождения Дик уже числился пациентом в Военно-морском госпитале Сент-Олбанс на Лонг-Айленде. Из-за туберкулеза и больных зубов он пролежит здесь больше года.
Тех, кто мог передвигаться самостоятельно, отвезли в портовый город Инчхон, где их уже ждали психиатры и психологи.
Гарри Брауна и других ребят, ехавших с ним, отправили прямиком в военный госпиталь Инчхона, затем в большую комнату с несколькими невзрачными кабинками. Никто не потрудился объяснить, зачем они здесь, и пока Гарри сидел в маленьком боксе один, он думал, что такое важное могло задержать их немедленный отъезд из Кореи. Вскоре вошел священник и сел за стол. Он выслушал все, что Гарри мог ему рассказать о коммунистической пропаганде и лекциях, и посмотрел ему в глаза.
– Сынок, – сказал он сухо, понизив голос, – то, что произошло в последние пару лет, давит на тебя?
Гарри начал закипать. «Ты кто такой, чтобы задавать мне такие вопросы? – рявкнул он. – Ты хоть представляешь, через что я прошел?»
