Бриер внимательно приглядывал за рядовым Рубиным следующие несколько дней. Сержант посчитал мрачность Тибора дурным знаком – на него это было совсем непохоже. Его обычные живость и открытость сменились апатией и бездеятельностью, и он перестал разговаривать. Когда Бриер спросил Тибора, все ли с ним в порядке, тот кивнул, но говорить отказался. По мнению Бриера, события на холме сделали рядового отстраненным и замкнутым, что представляло опасность как для него самого, так и для окружающих.
Бриер и Гарольд Спикмэн доставали Рубина до тех пор, пока им не удалось вытащить из него несколько слов. Наконец он признался, что стыдится того, что случилось на холме. Объяснил, что его семья и его религия считали убийство скорбным и отвратительным, и что его действия там навсегда его изменили. Бриер, который не раз видел, как ребята впадали в шок после боя, посоветовал ему принять предложение командующего или по крайней мере провести неделю в Пусане, отдохнуть и восстановиться. Тибор ответил, что не может: это его долг оставаться с ротой до тех пор, пока война не закончится. Он даже думать отказался о том, чтобы уехать.
Про медаль больше не говорили. Пейтон так и не заполнил бумаги и вообще вел себя так, будто подвига Тибора на холме никогда не было. Когда Бриер позже уточнил про медаль Рубина, старшина ответил: «Не при мне». Прошло три дня после доблестной обороны рядовым Рубиным холма в Чире, и командующего его роты убили в бою. Если и был какой-то шанс на официальное признание героизма Тибора, то он умер вместе с тем офицером.
Гарольд Спикмэн, как и многие другие в роте, понимал, что Пейтон повел себя, как сволочь, с рядовым Рубиным. Спикмэн видел старшину в действии и понимал, что тот скорее собственной жизнью пожертвует, чем подпишет бумаги, которые обеспечат Тибору заслуженную медаль. Понимал он и то, что все это только лишь потому, что Рубин – еврей.
Спикмэн знал, что Пейтон не имел никакого права оставлять Рубина на том холме, и что старшина постоянно, раз за разом отправлял его на самые опасные задания. По мнению Спикмэна, больше всего сержанта бесило то, что Рубин все их принимал без единой жалобы. Пейтон видел в рвении Рубина приглашение и возможность усугубить свою ненависть. Другие ребята в роте, полагавшиеся на военное мастерство Пейтона, называли его «Господь Бог», но Спикмэн не принимал это прозвище: что это за бог такой, который так обращается с солдатами вроде Рубина?
Гарольда Спикмэна ранили на Пусанском периметре, достаточно тяжело для того, чтобы он отправился обратно в Штаты. Позже он скажет, что для него было честью служить бок о бок с солдатом, которого он прозвал «еврейским джентльменом». Но тогда, после ранения, Спикмэн потерял связь с Рубиным на тридцать лет. Он был не один такой в роте: у каждого были свои собственные раны и потери, и капрал не был исключением. Уметь выживать – значит уметь оставлять прошлое позади, и Тибор Рубин вскоре стал для Спикмэна прошлым.
Рота понесла серьезные потери во время обороны Пусанского периметра: за один только день восемнадцать человек погибло или было тяжело ранено. Обещанное подкрепление так и не прибыло, – а численность отряда сокращалась. Как-то сентябрьским утром солдаты столкнулись с массированной атакой вдвое превосходящего их по числу противника. Пока парни держали оборону за мешками с песком и в траншеях, к ним в гости прилетела мина. Тибор оказался совсем рядом и потерял сознание.
Придя в себя, он обнаружил кружащего над ним офицера. Капитан говорил низким голосом, цитировал какую-то поэму. Тибор не слышал слов; рев мины все еще отдавался в ушах, но голос был тихий и успокаивающий. Чувства постепенно возвращались к нему, и он вспомнил, что раньше уже видел офицера, когда тот обхаживал раненых под огнем противника. Мужчина запомнился ему, потому что в уголке его кривой ухмылки, отражающей одновременно уверенность и самоиздевку, всегда торчала трубка. Спустя несколько секунд после того, как Тибор вышел из состояния оцепенения, он узнал в нем дивизионного капеллана, католического священника по имени Эмиль Капаун.
Отец Эмиль Капаун. Министерство обороны
Эмиль Капаун хотел стать военным капелланом с того самого дня, как его посвятили в духовный сан в 1940-м. Он пытался попасть в армию в самом начале Второй мировой, но не мог получить разрешение от епископа следующие три года. В самом конце войны его отправили в Бирму, затем в Индию, в запас уволили в 1948-м. Два года спустя он вернулся и оказался вместе с «Первым отрядом» в Японии. В Пхохане он высаживался вместе с 3-м батальоном.
