Франциско уже прореза́л миртовый строй. Боялся не то сыновней исповеди, не то чужих ушей, и гравиевыми дорогами уходил вглубь пронизанного зеленью сада. Райнеро чуть отстал. Ему грезился иной путь и иная земля. Туман ещё сонных Амплиольских гор, прямые стрелы сосен, горько-сладкий аромат ветра над охладелой землёй. В венах кипит кровь, ложная тишина вокруг становится нестерпимой. В скалах, сбрасывая с себя дремоту, ворочается эхо. Свершается! Слышен монотонный конский топот, звон удил, лязг доспехов, живые ещё голоса… Блаутурцы совершают разведывательную вылазку, блаутурцы не в состоянии подсчитать, сколько воронов слетелось на эту землю. Сиятельный Куэрво выжидает, засада научает терпеливости. Принц Рекенья пока не понял, обучаем ли он. Под ногами там и тут цветёт дрок. Жёлто-лунные цветы молят о крови, эта мольба невыносима. Шире клюв! — Куэрво раздувает хищно вырезанные ноздри. Шпага рубит мглистый воздух в клочья, маршальский конь стелется в прыжке, мчится по склону вниз. Сердце Райнеро пускается вскачь, голову кружит, Пречистая дева, вот оно! Он вновь подражает сиятельному герцогу, как десять лет назад. Только шпагу, на всякий случай, держит в правой.
Принц Рекенья очнулся. Сиял неистовый апельсинный огонь, на белокаменной скамейке воцарился отец. Под деревьями выстроились колючие кустарники, все в улитках. Странницы медленно и печально влачили завёрнутые спиралью горбы. В кронах выписывали рулады птицы. Земные твари не выказывали королю никакого почтения, и Райнеро взял это на себя. Ветер гонял засохшие цветки апельсинов. Принц Рекенья покорно придавил их коленями.
— Твои грехи оставляют седину в наших волосах. — Строгий голос, прикрытые глаза, сплетённые в замок пальцы. — Что на этот раз?
— Я согрешил.
— Мы слушаем, сын наш.
— Я не почтил Всевечного своим присутствием этим утром. И прошлым… И позапрошлым… Это долгая история. — Закрыть глаза, опустить голову. Как просто, когда каешься не ради покаяния. Как было бы сложно, кайся он по-настоящему. Но этого не будет, не может быть. Райнеро Рекенья-и-Яльте не жалел о прошлом и не страшился будущего.
— Кайся, сын наш.
— Я поднял руку на своего брата. За дело. Он боялся залезть на дерево и страхом своим позорил гордое имя Рекенья. Я не сдержался, грешен.
— Да пребудет с тобою впредь терпение и почтение к ближним твоим. Кайся.
— Минувшим вечером я обратил взоры на одну донну, и во взорах моих не было благоговения.
— Что ты с ней сделал? Кайся!
— Отец…
— Опорочил, подвёл под монастырь? Заколол её мужа? Отца, брата?
