У меня нет ни одного кадра с ее третьего дня рождения. Ночью перед ним я придумывала, как бы снять так, чтобы не было видно, что задуть свечу она все еще не может. К тому же тогда был период «без одежды»: слишком много прикосновений к коже вели к истерике. Мы постоянно искали компромиссы. Однажды пришлось позволить ей выйти из подъезда в трусах и тапочках, чтобы убедить, что на прогулку обязательно нужно одеваться. Когда Диана согласилась, все облегченно выдохнули – разницу температур ощущает, значит, все не так плохо.
Но все было очень плохо. Даже к четырем годам Диана не говорила, а только имитировала речь. Она научилась издавать звуки так, чтобы они хотя бы отдаленно походили на слова. Мне советовали больше с ней разговаривать и делать это по определенным правилам. Я чопорно вытягивала губы, произносила слоги четко, следила за понятностью интонации, а дочь открывала рот и вываливала звуковой комок. Наш обычный разговор выглядел как беседа Дональда Дака с английской королевой.
Справки, диагнозы, врачи, психоневрологический диспансер, Государственный педиатрический медицинский университет на Лесной, дефектолог, психолог, занятия, карточки, пособия, фетр с липучками и ежедневная усталость от перманентной тревоги убедили меня ждать подвоха от одной дочери и заранее вручить все медальки за осознанность другой. Но материнство простое и логичное, легкое и естественное – только в Легенде.
Я передавила Диане голову, когда рожала. А акушерка сделала прием Кристеллера. В то первоапрельское утро мы все были не на высоте, но все же в полдень я осталась с упитанной малышкой на руках (3,5 килограмма и 7–8 баллов по Апгар), а персонал – с пакетом магарыча (1 вино, 1 коньяк, 2 палки колбасы).
Я не знала, что делать. Голова встала, и мне нужно было быстро и правильно потужиться, но предыдущие восемь часов моего поведения, которое все, от акушерок до санитарки, охарактеризовали как малахольное, не обещали хорошего исхода.
Одна из женщин крикнула:
– Ну тужься ты животом, а не шеей! Ты что, блядь, рожать не умеешь?!
Меня обескуражила даже не брань или формулировка вопроса, а сама его суть. Я действительно впервые не воображаемо, не на курсах и не перед ноутбуком с включенным Ютьюбом, а в самом прямом смысле реально выталкивала из себя целого человека. И это было указано в моей медицинской карте.
Решив, что нужной потуги не будет, одна акушерка подмигнула другой и встала позади меня на маленький стульчик. Вторая взяла ножницы. По команде, которая была связана со схваткой, но не затрагивала меня лично, одна акушерка быстрым горячим движением разрезала влагалище, а вторая вытолкнула Диану, обеими ладонями надавив на живот.
Недавно я прочитала, что все это считается прошлым веком, избыточным вмешательством и вообще чуть ли не пыткой. Но обе акушерки ясно дали понять, что спасли ребенка. Что если бы не они, то Диана до сих пор болталась бы половинкой своей маленькой головки у меня между ног.
Я слишком часто плакала и громко визжала, как-то не так сидела, сжималась, когда нужно было расслабиться, и лежала «тушей», когда нужно было подскочить и бежать в другую палату или в сам родзал. Это не Бог мне ее такой дал, это не врачи нарушили естественный ход родов изгнанием плода из матки. Я сама такой ее сделала.
Я практически не кормила дочерей грудью.
Первые пару лет после рождения каждого ребенка, пока этот вопрос еще актуален в детских поликлиниках и на площадках, я врала:
– Да я бы с удовольствием, но проблемы, вы понимаете, да? По-женски. Ничего не поделаешь. Пила антибиотики, ГВ не сохранила. Такая печаль. Я ведь страсть как хотела приложить крохотный ротик к разбухшему соску.
А ведь у меня даже не было привилегии не кормить детей грудью. Никаких коробок, набитых деньгами, под кроватью, чтобы купить нужное количество дорогой хорошей смеси без пальмового масла. Мои дети ели это пальмовое масло ложками. Обмазывались им. Только маслом и питались. А я плакала, ненавидела себя, но не могла дать грудь.
Думаю, все дело в предназначении тела. Я до сих пор не очень понимаю, для чего мое тело предназначено.
Никто не говорит, что детское тело дано для рождения ребенка и кормления грудью. Бисеринки-соски далеки от лактостаза и замазанных Бепантеном трещин.
Юное тело тоже трудно связать с детьми. Плоский шелковистый загорелый животик, подтянутая линия руки и бедра. У меня было отличное тело, очень похожее на тела извивающихся полуголых женщин в телевизоре. Я часто собой любовалась и давала любоваться другим; мой сосок обхватывали только губы партнера, а вульва мокла и набухала только в связке с сексом.