Но у меня не было лишних личных денег на Мистера Эко. Как и на экотакси, как и на всю эту алиэкспрессовскую корзину. Даже на контейнер под макулатуру ушла бы половина пособия или треть от редких фрилансовых подработок.
Я отправила пост про компостер мужу и, клянусь, видела сквозь расстояние и экраны, как он поджал губы. «Пока государство не регулирует сортировку мусора и нет повсеместной настоящей переработки, а только свалки, разделять и компостировать мусор глупо». Просить его участвовать хотя бы в размышлениях о сортировке – значит осознанно добавить себе проблем: терпеть бубнеж, раз за разом разжевывать матчасть положительного влияния малых гражданских инициатив, пытаться объяснить, почему мы все должны совершать неоплачиваемую работу, результаты которой, скорее всего, не имеют никакого практического значения.
Чуть больше чем в тысяче километров от нас активисты Шиеса добились закрытия строительства мусорного полигона после двухлетней битвы, но все это происходило будто бы в другой стране, обычной жизни обычного человека не касалось.
Я отбросила очередную веточку и продолжила выкладывать на лист белой бумаги выуженные части диффенбахии. Видимыми были пять кус ков: один самый большой и четыре поменьше, искривленных под давлением крохотных зубов. Я распрямила каждый и собрала как мозаику.
До цельности не хватало центральной части – там зияла дыра размером с пятирублевую монету.
Слезы, сопли, слюни или все вместе полились в мусорное ведро и на мои руки. Фельдшер, как по заказу, оказался на входе в кухню, молча стоял надо всем, но я чувствовала, что он ищет, пусть и глазами.
Тут играет напряженная музыка, как в старых драматических фильмах, мелкий бой глухих барабанов, момент, когда даже пылинки в луче света перестают танцевать, чтобы узнать, как разорвется следующая секунда.
Вот он! Здоровенный обслюнявленный кусок ядовитого листа, прилип к синему полиэтилену. Я аккуратно сняла и приложила к мозаике. Идеально. Фельдшер даже сделал шаг вперед и склонился ниже, чтобы убедиться. Неужели внутрь малышки не попало ни одного миллиметра растения?
– Что это значит? – спросила я фельдшера. – Это же хорошо?
Мужчина молчал, позади появился Макс, сказал, что Алисе поставили укол и язык теперь нормальный, но это не точно.
Барабанная дробь давно оборвалась, но музыка счастья и радости почему-то не заиграла, хотя по всем правилам должна быть именно она. Вместо такого желанного саундтрека я слышу белый шум и теряю четкость картинки. Вижу свои ладони, сгребающие мусор обратно в ведро.
Помню, что была уверена: Алиса коснулась лишь сока диффенбахии с уже полуживого желтого листа, но все последующие события будто игнорируют эту уверенность. В моих воспоминаниях нет деталей, только обрывки действий, которые я могла и не помнить, а только предположить, что они были. Всем детям в случае отравления промывают желудок, разве нет? Все родители собирают документы и вещи первой необходимости, отправляясь на госпитализацию, так? Все матери тайком бьют себя кулаком по скуле, осознав, какую ошибку они совершили, пока рот не наполнится металлом и солью. Верно?
Детали того вечера и ключи к воспоминаниям о нем нашлись позже. А пока из выкрученного на полную громкость шипения прорываются слова фельдшера:
– Несите колготки.