Это и было естественным. Понятным, логичным. Тем, для чего я рождена. То, что я любила делать. Тогда, когда любила себя. Не прошло и секунды – вот я держу у полной красивой груди ребенка и борюсь со странной смесью возбуждения и отвращения. Огромная прокладка ежеминутно наполняется таким количеством жидкостей, какое я даже во время того невероятно безобразного секса втроем из себя не извергала, но не от удовольствия. Восемь часов я пользовалась ровно тем же инструментарием, что и раньше, но смысл был совсем другим, а боль невыносимой. Не принять в себя, а извергнуть.
Счастье рождения.
Родив Диану, я была напугана и растеряна. Шов от эпизио болел, сидеть было нельзя. Врач рассказал о профилактике геморроя и что недержание – это нормально. Медсестра сказала не ныть, купить накладку на сосок и следить, чтобы малышка не пила вместе с молоком кровь.
Окидываю взглядом палату: счастливые женщины держат у грудей розовощеких детей; мать пятерых, ребенка которой сразу отправили в реанимацию – он родился уже с алкогольным отравлением, – сцеживается в бутылочку руками, ведь самое главное – это кормить ребенка своим молочком; звук бьющих в пластик толстых серых струек смешивается с причмокиванием остальных малышей, пока его не разрывает голодный плач моей дочери.
Я фундаментально облажалась еще тогда, в 2016-м. На самом низшем, первичном, базовом уровне. Не справилась даже с вынашиванием, рождением и кормлением ребенка. Еще тогда нужно было признать это и остановиться. Но я зачем-то родила еще раз.
Соседство с Невой окунуло в особенности петербургской жизни. Ветер нес крики чаек по ровным улицам, а в дни подъема воды, казалось, пресный бриз летит прямо к нашему дому. Но особенно сильно я чувствовала связь с рекой на своем песчано-каменистом пятачке. Конечно, по-настоящему он не был единолично моим. Ранней осенью я делила его с рыбаками и печально смотрящими вдаль велосипедистами. Зимой здесь играли дети, подростки пытались выйти на ровные участки льда или пофотографировать то, что ощетинилось. По весне наша с полуостровком компания увеличивалась, все больше людей приходили просто посидеть на бревнах, погреться на солнце, покидать камни в реку. Потом были шашлыки, качественная прожарка на солнце тел всех возрастов и даже купание в мутной из-под барж воде при наборе определенного количества этилового спирта в крови. А затем снова осень, серая гладкая река превращает оба берега в графический рисунок, и все сначала. Непрекращающийся круг.
Сначала он мне даже нравился.
Угрожающие пики спрессованных кристаллов льда, ощетинивание реки, называют зажором. Он происходит из-за того, что Ладожское озеро, с которого и идет лед, находится сильно выше Невы. Нева же сама по себе местами узкая и изворотливая, да еще и температура в регионе не то чтобы стабильная. Вот и получается, что Ладожское озеро хочет распространить свой лед на Неву, а та просто не предназначена для этого, не может весь этот напор должным образом принять. Шуга наползает сама на себя, все это примерзает как может, выдувается ветрами и оборачивается гигантскими торосами.
Зажоры, заторы, снежура, ледяное сало и все остальное – мрачное, но красивое зрелище – минутные поводы отвлечься от многомесячной мглы и темени.
В феврале, когда об очередном убийстве, самоубийстве или расчленении пишут чуть ли не каждый день, Диане поставили предварительный диагноз. На утренних пробежках еще даже не рассвело. Я выходила на пятачок на минутку, смотрела в фонари на противоположном берегу, оставляющие желтые полосы, ежилась от ветра и спешила на свой маршрут.
Весной три из пяти диагнозов закрепили: СДВГ, дизартрия, задержка развития речи. Психическое развитие еще было под вопросом, поведенческие моменты мешали пройти тест на интеллект, определить, совпадает ли «умственный возраст» с тем, что указан в свидетельстве о рождении. Нам дали время подумать, какими бы таблетками накачать дочь, чтобы она смирно сидела перед незнакомой женщиной 20 минут и, как игрушка-говорушка, отвечала на одобренные государством вопросы.
В это время со мной на пробежке соседствовала шуга, мелкий мягкий лед. Я бегу, и она бежит. Сбивается в лепешки на поверхности воды, как жиринки в остывшем супе, что я варю каждое воскресенье. Местами эти бляшки теряют свою хаотичность и выстраиваются в полосочки, как таблетки в блистере, что я даю дочери каждый день.
За год до диффенбахии, тоже в августе, тест снова не удался и дополнительные шансы закончились. Я бежала до Большеохтинского моста и в обратную сторону до самого Володарского. У дома по привычке сделала скриншот результата бега в приложении и выложила в сториз. Алена написала: «За кем гналась?» – «Нева воняет», – ответила я и принюхалась. И действительно.
Зажор – новый предварительный диагноз, теперь аутизм.
Ледоход, жир – пандемия.
Тина, вонь – диффенбахия.