В Архангельске стоял жуткий мороз. Столбик ртути на термометре опускался ниже нуля до отметки 50. Нахохлившиеся, укутанные с головы до пят прохожие спешили по своим делам, стараясь не останавливаться и не замедлять хода во избежание столь неприятного явления, как отмерзание конечностей и частичное обморожение.
Возле газетного киоска очереди совсем не было. Продавщица – пожилая женщина с усталым лицом, часть которого виднелась из-за огромного пухового платка – в очередной раз наливала из термоса горячий чай: киоск почти не отапливался. Торопливый стук в окошечко заставил ее отвлечься от возни с термосом. Да и крышка, как на грех, никак не поддавалась – то ли плотно закрутила, то ли пальцы скрючились и отмерзли окончательно.
Со вздохом разогнувшись, газетчица приоткрыла окошечко и неприветливо спросила покупателя:
– Чего надо?
Человек в ушанке и очках, обледеневших на морозе, коротко выдохнул:
– «Правду», будьте любезны, – и протянул монету, уютно пригревшуюся в толстой вязаной рукавице.
Монетка звякнула о блюдечко. В открытую ладонь продавщица вложила газету, свернутую в трубочку, и поспешно захлопнула окошечко, через которое в киоск проникал вымороженный воздух.
– И кто в такой холод газеты читает? – пробурчала женщина, окинув покупателя, уткнувшегося в газету прямо не отходя от киоска, недоброжелательным взглядом. – Сидели бы себе дома, возле печки. Так нет же – шляются всякие! И ходют, и ходют, морозу только нагоняют.
Откупорив наконец упрямую крышку термоса и плеснув в железную кружку слабого чайного напитка, который еще пару часов назад был кипятком, газетчица облегченно вздохнула. Глоток теплого варева, пробежавшись по пищеводу, оказал на организм живительное воздействие и даже поспособствовал возрождению бодрости духа.
– Ну и ниче! – сказала продавщица сама себе, поскольку рядом никого не было. – Скоро будет потепление. А с чайком-то и впрямь жить можно! Вот только сахарку бы сюды еще…
Женщина посмотрела сквозь оттаявший кусочек обледеневшего стекла на улицу и ахнула:
– Братцы-светы! А чудак-то этот все стоит и читает! Да он же замерзнет весь! Уже минут пять прошло, а он с места ни шагу!.. Эй, ты, товарищ! – крикнула она и застучала по стеклу киоска. – Граждани-ин! Слышь меня, али как? Не слышит, видать – оглох от мороза. Ах ты, господи, спасать человека надо…
Любая русская женщина, даже если она отличается повышенной степенью вредности и ворчливости, не может остаться равнодушной, когда в двух шагах от нее погибает живое существо. Завязав потуже платок, сердобольная газетчица устремилась на помощь замерзающему покупателю, позабыв о жестоком морозе, который хлынул внутрь киоска, как только она приоткрыла дверь и шагнула за порог.
Покупатель стоял неподвижной окаменевшей глыбой – с газетой в руках. Он не отозвался на вопросы продавщицы, никак не отреагировал на тормошение. Вместе с подсобившим прохожим женщина затащила отмороженного в киоск, где принялась отпаивать его остатками чая.
– Да спиртом его надо! – посоветовал прохожий, растирая пострадавшему лицо и руки. – Тут дело такое, что чай не поможет.
– Ха, скажешь тоже – спиртом! А то я сама не знаю, что надо! Только откуда ж его взять, спирт-то? Денег у меня нету, чтоб последние гроши на всяких недоумков спускать, – ворчала в ответ женщина, но при этом порылась все же в недрах бездонных карманов и извлекла оттуда горсть мелочи. – На, посчитай, может, на четвертушку-то и наберется…
На четвертушку набралось, правда, не без участия прохожего, который согласился и сбегать в магазин через дорогу. В ожидании посыльного продавщица отхаживала замерзшего мужчину растиранием и причитаниями:
– Ах ты, горе горемычное! И угораздило же тебя стать столбом на таком лютом морозе!
Выпавшая из рук недотепы-покупателя газета валялась на полу. Женщина подобрала ее и прочитала бросающийся в глаза подзаголовок передовой статьи – «Сумбур вместо музыки» и дальше:
«Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный, сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге… В то время как наша критика – в том числе и музыкальная – клянется именем социалистического реализма, сцена преподносит нам в творении автора «Леди Макбет Мценского уезда» грубейший натурализм… И все это грубо, примитивно, вульгарно. Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуральнее изобразить любовные сцены…»
– И чего-й то он зачитался, что ажно остолбенел? – пожала плечами газетчица. – Я-то уж было грешным делом подумала, что опять войну объявили…
Женщина и не подозревала, что была в двух шагах от истины. Только военные действия велись уже в открытую и были направлены на одного человека. Того самого человека, который в полубессознательном состоянии сидел в архангельском газетном киоске. Работники Специальных служб, злорадно ухмыляясь, потирали руки.
