– А-а-а-а-а-а!! – Затем Валерий повалился на пленницу и придавил ее к дивану. В таком положении они пролежали несколько минут. Бурцев поднялся с жертвы и надел болтающиеся на туфлях трусы с брюками. Униженная женщина с задранной юбкой и с оголенной нижней частью тела еле слышно рыдала, не поднимаясь и не отрывая лица от дивана. В этот момент Бурцеву стало жаль только что побитую и изнасилованную женщину. Сейчас ему казалось, что он не сможет ее убить, что у него не поднимется рука на эту беззащитную и оскорбленную жертву. «Что она такого сделала, чтобы ее необходимо было убивать?.. Она мне не понравилась своей приторной по запаху парфюмерией, но это не повод говорить, что она за это в другой стране могла бы сесть в тюрьму… Естественно, что это ее обидело, и поэтому она не сдержалась и пообещала написать жалобу… Зачем я начал подкупать ее за то, чтобы она молчала?.. Я тем самым оскорблял и унижал ее повторно… Если бы она действительно написала жалобу, то в худшем случае меня бы только уволили… Но самое главное, она сказала, что если вы еще раз посмеете лапать меня руками, то я вас посажу за попытку из- насилования… Она не сказала, что обязательно уже после выхода из машины постарается меня привлечь за попытку изнасилования, а только после того, если я вновь посмею трогать ее руками… Почему я ее угрозу воспринял как решенное дело?.. Это все мои нервы и болезненное воображение… В итоге я сейчас вынужден стоять перед страшным выбором: или сесть повторно за изнасилование на восемь лет, или убить ее и закопать глубоко где-нибудь, и ждать, когда, возможно, за мной придут и посадят на пятнадцать лет или тотчас застрелиться самому… Убить человека хладнокровно я, наверное, не смогу… В горячке, тут же в машине, когда она пообещала меня посадить за попытку изнасилования, о которой я не помышлял, смог бы легко, но тогда вероятность заключения за убийство одного человека на максимальный срок была бы очень высокой…» – рассуждал Бурцев. «Убивая, ты должен быть прежде всего готовым к своей смерти!» – вспомнил он одного заключенного за убийство со сроком наказания двенадцать лет. «Но я еще молод! Я, грубо говоря, в своей жизни не наелся досыта хлеба… у меня еще переполненные яйца… у меня еще нет семьи… у меня еще нет детей, которых с большой надеждой ждет мать… Если меня вновь посадят, то на этот раз этого не переживет и она… Через полчаса я опять буду желать женщину и буду рад тому, что жив и молод… и тогда моя жалость к этой несчастной бабе улетучится сама собой… Но убить ее – значит, надо самому быть в любую минуту готовым к смерти… Если после убийства жертвы хоть малейшее подозрение упадет на меня, то милиция не упустит случая выбить признательные показания… Подозреваемый в убийстве человек для милицейского дознания тотчас переходит в категорию расстрельных преступников, а значит, – совершенно бесправных… Такого подозреваемого несомненно можно пытать без последствий, если на это будет дано молчаливое согласие милицейского начальства… Я слышал от самих убийц в зоне, как из них выбивали признания… Ни один реальный убийца не решался заявить на суде о плохом обращении при допросах… Разве ты можешь жаловаться на милицию за отбитые почки и сломанные ребра, если сам лишил человека жизни?.. Милиция не потому выбивает показания у преступников, что там работают одни садисты, как многим кажется, а потому, что милиция перед преступником испытывает „праведный гнев“. Ты еще только заходишь к ним в кабинет, а они тебя уже ненавидят всеми силами души за твое преступление и готовы прибить на месте… Бывают ошибки, но кто с них спросит, если они изувечат невиновного человека?.. Они невиновного человека подозревали по каким-то причинам, поэтому и изувечили… Если милиция наперед знает о невиновности подозреваемого, то избиения практически исключены, потому что неоткуда взяться „праведному гневу“… Бывает, что милиция истязает невиновного и знает об этом, но это уже не милиция, а преступники в форме, каких немного… Я помню, как сам воспротивился побоям в милиции и потом думал, наивный, что вот какой я смелый и крепкий… Но у милиции тогда не было смысла выбивать показания у меня, несовершеннолетнего. Два моих подельника указали, что я тоже причастен к изнасилованию, и этого для милиции оказалось достаточно… Не только для милиции и суда достаточны свидетельства двух человек, но и Библия считает показания двух человек достаточным признаком правдивости».
Его размышления прервала женщина. Она села на диване, потом попыталась опустить задранную юбку, но у нее ничего не получалось. Ей пришлось встать на пол и опустить измятый черный подол. Потом она опять села на край дивана, сняла туфли на высоком каблуке, сняла разорванные колготки и трусы. Только теперь Бурцев разглядел лицо женщины. Несмотря на то, что она закрывала его ладонями во время, когда он пинал ее ногами, лежащую на полу, лицо оказалось опухшим от ударов и от слез. На разбитых губах запеклась кровь, и они сильно распухли.
