– Замуж тебе надо, Марин, – принимая перечень, вздохнула Брускова. – Замуж! А ты дурью маешься со своим Джоном Сильвером! „Пиастры, пиастры!“
– Ты не смеешь так говорить о Максе! – наигранно возмутилась Лосева.
– Ничего ему не сделается, – с учительской назидательностью произнесла хозяйка дома. – А тебе правду послушать полезно. Папа с мамой допустили определенные пробелы в твоем воспитании, но я тебя отрихтую.
– Что за рабоче-крестьянский лексикон, – надула губы Марина, но тут же рассеялась.
– Позвони мне в понедельник, – сказала Антонина. – После обеда. Я постараюсь уломать отца.
– Спасибо тебе, Тонь. Выручила.
– Рано благодарить-то. Еще ничего не сделано.
– Все равно спасибо. Независимо от результата. – Лосева встала. – Пойду я.
Брускова поднялась вслед за Мариной и пошла проводить ее до дверей квартиры.
– Ты сейчас как поедешь? – спросила она, когда гостья собралась переступить порог.
– Как всегда, на метро.
– Смотри, Марин, будь осторожна. Сейчас там опасно.
– Ты имеешь в виду теракты в подземке?
– Ну, да!
– А! – беспечно махнула Лосева рукой. – Чему быть, того не миновать, а двум смертям не бывать!
– Ты хоть и бедовая, а не зарекайся!
– Слушаюсь! – Марина приложила по-гусарски средний и указательный пальцы правой руки к виску. – Разрешите идти?
– Иди, иди, – широко улыбаясь, замахала руками Брускова. – Русалочка.
– Больше подошло бы „греби“.
– Работай, в общем, плавниками! Пока.
– Пока, Тонь.
Выйдя из подъезда, Лосева в приподнятом настроении окунулась в июньскую, явно не по сезону, прохладу вечера и бодро зашагала по тротуару. Она была довольна своим визитом к Брусковой. Пока все шло по плану. Случайно подслушала разговор молодых людей и напросилась в экспедицию, пообещав помочь раздобыть необходимое оборудование. Все, как задумано.
Парни, как ни упирались, не смогли противостоять натиску блондинки. Первым сдался Решетников, сопротивление которого можно было назвать условным. Он вдруг вспомнил, что Марина отличная ныряльщица, и решил, что ее присутствие в команде не будет обузой, а лишь пойдет на пользу. Максиму пришлось взять сторону идейного вдохновителя и организатора похода за сокровищами, и Лосева была зачислена в группу в качестве третьего полноправного члена.
И теперь все трое приступили к подготовке экспедиции, наметив выезд из Москвы на конец следующей недели.
Глава тринадцатая. Вот так находка!
Долгий, нудный дождь плотным занавесом прятал за жгутами струй какую-то страшную тайну. Казалось, он с буквоедской дотошностью ретивого службиста выполняет распоряжение вышестоящего начальства из небесной канцелярии: смывать следы деятельности космических горе-экспериментаторов на полигоне третьей планеты Солнечной системы. Дождь никогда не подводил. Он стирал, растворял, видоизменял, преобразовывал, а иногда, переусердствовав и превратившись в неуправляемый яростный ливень, топил, разрушал и уничтожал. Но никому, нигде и никогда не удастся разузнать, что и за кем вымарывает и убирает этот великий чистильщик.
Иннокентий Степанович Грызунов и не пытался постичь этой тайны за семью печатями. Сия материя была для него слишком мудреной. Вопрос: „Зачем идет дождь?“ – он себе не задавал, а следовательно, и ответ на него не требовался.
Когда старик при помощи неизвестного убийцы своего стража избавился от непрошеной опеки гостей из столицы, он не стал возвращаться в свое пристанище. Бывший фронтовик не без оснований опасался, что двое других москвичей его там рано или поздно найдут, а потому нашел себе прибежище в катакомбах.
Бесспорно, здесь было гораздо хуже, нежели в таком родном дзоте, где у него имелись даже матрац, тумбочка и кое-какая посуда. Тут подобной роскошью и не пахло. Но к тяготам и лишениям старому солдату было не привыкать. Смастерив себе подстилку из травы, он облюбовал одну из подземных комнат с узкой щелью амбразуры, в которую проникал дневной свет. Днем бывший сапер спал, а ночью выходил на промысел: копался в мусорных баках, урнах и свалках, подыскивая пригодные объедки. Короткие, светлые, сумеречные ночи позволяли Иннокентию Степановичу без особого труда различать предметы. Вот и сегодня он довольно легко нашел себе провиант, вернулся в свои апартаменты, примостился у дверного проема и лишь только упали первые капли из обложивших все небо туч приступил к раннему завтраку. Трапеза была нехитрой: заплесневевшая горбушка черствого хлеба, два полусгнивших огурца и полуобглоданная кость с увядшими лохмотьями вареного мяса, оставленными кем-то богатым и сытым.
Осторожно жуя больными шаткими зубами, фронтовик мутными глазами смотрел на буйство стихии. Его взор был подобен взгляду праотца Ноя, уставшего созерцать разверзшиеся хляби небесные. Но в отличие от библейского старца, Грызунов был одинок. У него не было ни жены, ни сыновей, ни Божьей твари. Никого у него не было. Все утраты он давно оплакал и теперь даже не помнил траурные даты и поминал усопших когда придется, была бы выпивка.