Удерживая одной рукой Марину, Валентин отбросил ключ в сторону и вынул из спортивной сумки газовый пистолет. Держа его на отлете, он был готов к тому, что его жертва может показаться на поверхности, и тогда он выстрелит ей в лицо, чтобы уж наверняка расплатиться со своим другом детства. Тот всегда вызывал у него черную зависть. Он давно мечтал доказать ему свое превосходство, но сегодня, когда Максим растоптал его волю, а Марина плюнула ему в душу, он вдруг понял, что самым простым решением будет физическое устранение человека, не дававшего ему покоя много лет. Сначала эта мысль показалась чудовищной, но затем, после нескольких часов сомнений, Решетников окончательно отбросил химеру под названием „совесть“.
„Ну и что тут такого, – думал он. – Не я первый, не я последний. Профессиональные убийцы есть даже на государственной службе. Они убивают за народные деньги!! А те же палачи. И не столь уж и страшная эта профессия, обычное ремесло, немного специфическое, всего лишь. И если уничтожают вредных животных, то чем лучше такие же гомо сапиенс? А рассуждения о ценности человеческой жизни, безнравственности смертной казни и т. д. – удел выживших из ума слюнтяев-моралистов, место которым в дурдоме или богадельне“.
Решетников, тяжело дыша и держа пистолет наготове, ждал. Максим был крепким парнем, и удар разводным ключом мог быть для него и не смертельным. Однако времени прошло достаточно, а Веригин не всплывал. Как и рассчитывал Валентин, он, оглушенный, потерял сознание и утонул, захлебнувшись в воде.
– Все! – прорычал в лицо Лосевой убийца. – Нет больше твоего Максима! Нет! – Он дико расхохотался. – Был и сплыл! Точнее, нырнул и не вынырнул! В воду канул! Ха- ха! – Этот гогот доконал Марину окончательно, и она заревела. – Плачь, плачь! – с безумной улыбкой кричал Валентин. – Твои слезы его не воскресят! Или ты плачешь о своей злой долюшке и тяжелой судьбинушке? А? – Он отпустил ее волосы и схватил за подбородок. – Напрасно! Раньше надо было плакать! Сейчас уже поздно! – Решетников сверлил глазами Марину. – Какие мы были гордые да непреклонные! Куда что девалось! Молчишь? Правда глаза колет!
Девушка, с распухшим от слез лицом, молчала, но не потому, что не хотела говорить, она физически не могла этого сделать. Ее горло сдавило, а язык словно налился свинцовой тяжестью.
– Молчишь! Нечего сказать! Ну и молчи себе. Ты теперь моя! Моя! Я владею тобой по праву победителя! Пусть неудачник плачет! Макс был неисправим, а вот тебя, деточка, я переделаю! Не хотела быть моей женой, станешь моей наложницей! А стукнешь кому – убью! – Решетников приблизил к глазам Марины дуло для пущей убедительности своих угроз. – Хотя тебе никто не поверит. – Валентин отпустил девушку, положил пистолет в сумку и уставшим голосом добавил: – Хватит ныть, иди в лодку.
И тут произошло нечто невероятное. Вода возле плотика вскипела и с шумом выплеснулась на помост. Мириады брызг, преломляя в себе свет электрических фонарей, обдали жидким бисером Решетникова и Лосеву с головы до ног. Подобное извержение гейзеров могли устроить лишь мрачные духи этих подземных вод, решившие отомстить за невинно убиенного. Но Валентин не верил в потусторонние силы и, еще не поняв, что же случилось, бросился к лежащему в сумке оружию, но дотянуться до нее ему так и не удалось. В его тело впились, как ему почудилось, гигантские клешни и стащили с площадки в воду. Он закричал, но не услышал своего голоса. Его перекрывали душераздирающие вопли Лосевой.
Глава тридцать четвертая. Присвоенный свёрток
– Ба! Какие люди! – Морщинистый, небритый старик приподнялся на своей лежанке, оперевшись на здоровую правую руку. Левую, увечную, он прижимал к груди больше по привычке, нежели из опасения причинить ей боль неосторожным движением: вот уже несколько лет, как она утратила чувствительность после получения серьезной травмы. – Здоров, Степаныч! Я уж и не чаял больше свидеться с тобой! Это сколько ж времени прошло? Аккурат два месяца. Точно! Сколько лет, сколько зим минуло с тех пор, как мы с тобой пузырек вместе раздавили! Помнишь?
– Помню, – сказал Грызунов и подошел к лежащему, чтобы пожать тому руку. – Как дела? Что нового?
– Да у нас все по-старому. Грубо говоря, бичуем по-прежнему, или, выражаясь более напыщенно, ведем свободный образ жизни. Лучше бы сам о себе что поведал, а, Степаныч? Мы уж, грешным делом, подумали, что ты сгинул. Навсегда, навечно. А ты, оказывается, живой и невредимый. Долго жить будешь. Ты хоть и старше меня, а на вид мы с тобой ровесники.
– А по виду – братья.
– Положение обязывает. Это хорошо, что ты появился. В нашем дзоте о тебе уже стали забывать. А я не верил, что ты бесследно пропал. Я так всем и говорил: „Загулял Степаныч, ушел в штопор. Но он обязательно выйдет из мертвой петли и вернется обратно!“ Как видишь, я оказался прав.