– А где весь честной народ? – Грызунов обвел грязную комнату долгим изучающим взглядом. За время его отсутствия здесь ничего не изменилось, не считая увеличившейся в размерах пирамидки мусора в углу.
– Работает. Кто по помойкам шарит, кто в людных местах милостыню клянчит.
– А ты чего лодырничаешь?
– У меня сегодня иные планы.
– Все понятно. – Грызунов опустился на соседнюю, свободную лежанку. – А скажи-ка мне, Сухорукий, меня никто не разыскивал?
– Как же! – оживился инвалид. – Спрашивали! Ты такой популярной личностью стал, что сюда по твою душу несколько раз огроменные ребятки наведывались. Интересовались все: где, мол, Степаныч? А ты как сквозь землю провалился.
– Это такие здоровые амбалы?
– Да, да, – энергично закивал головой собеседник Иннокентия Степановича. – Раньше такие в цирке силачами выступали.
– А с ними не было такого лысоватого, еще нос у него крючком?
– Несколько раз показывался. Он у них, по моим прикидкам, за главного. Они как сюда наведывались, так сразу ко мне. Я у них за справочное бюро был. Они еще при нашей первой встрече о тебе допытывались. Представились твоими хорошими друзьями. Угостили меня на славу, как полагается…
– И ты им все растрезвонил, трепло!
– Да ты что, Степаныч! Чего ты взбеленился?
– Я-то думаю, откуда им все про меня известно, а ноги вон откуда, оказывается, растут! Это ты им, Сухорукий, всю мою подноготную выложил?
– Да я про тебя только хорошее говорил!
– Да тебе вообще им ничего не следовало говорить!
– Друзья моего друга – мои друзья. На том стою. И раз ко мне пришли с открытым сердцем, то я и выложил им все начистоту.
– Эх, Сухорукий, Сухорукий, – вздохнул Грызунов. – Столько лет прожил, а распознавать людей так и не научился. Тебя ж как болвана надули, обвели, как мальчишку, вокруг пальца. Налили стакан водки, ну ты языком и зачесал. Ты им говорил, что я в войну сапером был? Что я катакомбы разминировал? Говорил?
– Говорил, – упавшим голосом подтвердил бездомный.
– А про картинки им говорил?
– Коричневато-желтенькие такие?
– Да, да, коричневато-желтенькие.
– Ты мне их сам показывал, Степаныч.
– Но ты им про них говорил или нет?
– Говорил. – Инвалид виновато опустил взгляд. – Неприятности из-за этого, да?
– Неприятности, хотелось бы надеяться, позади. Но Богу душу я едва не отдал. В больнице я был.
– Да ну? – удивился собеседник.
– Упал в воду, простыл. Думал, что не выживу. Но наверху рассудили иначе, видать, срок мой на земле еще не вышел. Выздоровел и ходу из палаты. Пришлось некоторое время хорониться, где придется. Потом плюнул на все, чему быть, того не миновать, и пришел сюда, на свое родное место. Годы не те, чтобы кочевать, как цыган. Я не хочу провести остаток моих дней в бегах. Пусть будет так, как мне написано на роду. Тут мой дом и никуда из него не уйду. По крайней мере, добровольно.
– Твое возвращение надобно отметить, – почесал пятерней в затылке сотоварищ Иннокентия Степановича. – Такое событие грех не вспрыснуть.
– А есть? – с надеждой в голосе спросил Грызунов и сглотнул слюну.
– Откуда? – горестно развел руками Сухорукий. – Разве я похож на завскладом винно-водочного комбината?
– Нет. Не похож.
– То-то и оно, Степаныч.
Бомжи погрузились в тягостное молчание. Не отметить такую встречу было для них смерти подобно.
Вдруг Сухорукий вскинул голову:
– Не раскисай, Степаныч! Есть идея! Я отменяю все свои планы, и мы с тобой идем к Лидке!
– Да она ж тебя взашей вытолкает!
– Не вытолкает! У меня железный аргумент супротив моей бывшей супружницы.
– И какой же?
– Я же сказал – железный! Какой ты, право, стал непонятливый, Степаныч. Видать, натерпелся вдоволь. Сейчас стрельнем у Лидки на фунфырик, расслабишься, и тебе полегчает.
– Как бы она в нас не стрельнула, – невесело усмехнулся Иннокентий Степанович. – Из двустволки. Дуплетом.
– Скажешь тоже! Она рогатки-то никогда в руках не держала, не то чтобы двустволки! Помнишь, я говорил, что у меня квартира была?
– Ну?
– Так вот. Лидка сейчас живет в своей, а мою внайм сдает квартирантам. Я как прознал про то, сразу открыто заявил ей о своих правах. Ведь это бывшая моя жилплощадь. Будьте любезны, отстегните мне мою долю. И она с этим не спорит. Отстегивает.
– Ты смотри! – поразился Грызунов. – Тебе, гляжу, палец в рот не клади.
– Еще бы! Вставай, Степаныч! Айда за моей долей. Хоть я уж и получал ее за этот месяц, но ничего – потребуем в счет аванса.
Но бывшей жены Сухорукого не оказалось дома. Тем не менее инвалид не стал вешать нос и поволок спутника на свое прежнее цивилизованное место обитания.
– Сколько лет я уж здесь не был, – задумчиво произнес экс-хозяин перед дверью своей бывшей квартиры. – Да… Какие годы ушли, какие годы! А! – Он махнул здоровой рукой, словно отгоняя воспоминания. – Но мы тут по иному поводу! Верно, Степаныч?
– Что верно, то верно, а что ты квартирантам скажешь?
– Да мало ли, то да се. А там слово за слово да и скажем: помогите, мол, люди добрые, пенсионерам на лекарство. Бог, мол, вас наградит.
– Как знаешь. Ты развел эту бодягу, сам и меси тесто.