— Мaмa, мама, пусти меня во двор, — умолял он ее.
Цецилия молчала. Позволить сыну играть с детьми сторожа было нельзя. Она пугала его.
— Погляди — говорила она ему. — Никто из нашего дома с ними не играет. Они плохие дети.
И Генрик уходил к бабушке. Теперь он сидел тихо, положив на колени книжку с картинками. Бабушка гладила его по волосам. У нее были добрые ласковые руки, приятный голос:
— Вот цветок папоротника достанешь — повелевай тогда землею и водою, клады бери, невидимкой скрывайся, все в твоих руках. Ну, да никто не может тот чуден цвет сорвать. Цветет папоротник только в ночь под Иванов день, темная сила его караулит. В самую полночь на кусте широколистом папоротника распускается бутон. Не то волна колышется, не то птичка-невеличка прыгает. Стало быть, от глазу людского скрыть тот цветок старается. А он как жар разгорается, словно зарница тихо полыхает и освещает все кругом. Тут нечистая сила к цветку потянется, а ты очерти около него круг и все искушения претерпи. А оглянешься — пропал. Набросится на тебя нечисть.
— А меня в люди он выведет? — спросил Генрик с лукавой усмешкой, явно показывая, что сомневается в волшебной силе цветка.
— Для того есть, друг мой, свеча волшебная. Без нее нельзя. Она тебе осветит путь-дороженьку, а на всех недругов сон нагонит непробудный.
Волшебной свечой назывался человеческий разум.
— А почему нельзя играть с детьми сторожа? — спрашивал он ее.
Это был трудный вопрос, а бабушка боялась сказать правду. Оставалось только спросить самого сторожа. Он, наверное, знает, почему нельзя. Сторож был человеком «на все руки», все умел и, значит, все знал.
— Нужно, чтобы мы жили, как вы, или вы жили, как мы. Больше ничего, — ответил он, заглядывая мальчику в глаза.
Генрик часто убегал из детской. Сначала он немного робел, но это продолжалось недолго. Как только мать уходила с прислугой на кухню, он уже был за дверью и неожиданно появлялся у клумб, где дети поливали цветы. Они настолько уже привыкли к внезапному его появлению, что ни о чем не спрашивали, так как знали, какие были заведены порядки в доме Гольдшмитов. А Генрик это чувствовал, когда виделся с детьми городской бедноты, и потому не любил одеваться, как одевались дети в богатых семьях. Ему было все равно, как были одеты дети, лишь бы можно было с ними играть. Во дворе он мог бегать и прыгать, как все, лежать на скамейке, подолгу смотреть в небо. Иногда мальчишки затевали такую возню, что вмешивались взрослые, и тогда двор пустел, становилось грустно, и Генрик уходил домой. А через час дети снова появлялись, и Генрик слышал, как они играли, но мать не разрешала ему выходить из дома.
Богатство разделяло людей. Генрик сызмальства наблюдал и задумывался над тем, что видел, и так же, как потом его Матиуш, мечтал изменить и улучшить мир, чтобы сделать детей счастливыми.
Вспомнит Корчак о своих детских мечтах в «Дневнике», который начнет писать в варшавском гетто накануне своей трагической гибели:
«Кажется, я уже тогда поделился с бабушкой в откровенной беседе о том, как мечтал о перестройке мира. Ни более, ни менее — только выбросить все деньги.
Как и куда их выбросить и что потом без них делать, я, конечно, не знал, и не следует за это меня осуждать. Мне было тогда пять лет. А вопрос был трудный: что надо сделать, чтобы не было грязных, оборванных и голодных детей, с которыми мне запрещали играть».
В субботу с утра Генрик и Анна были причесаны и одеты, и вскоре вся семья Гольдшмитов отправлялась на Вислу: впереди мать и отец, за ними няня Марья с детьми. Дети сторожа провожали Генрика любопытными взглядами.
Когда Генрик станет известным писателем Янушем Корчаком, то не раз вспомнит о своих детских переживаниях и напишет интересную повесть о государстве детей — «Король Матиуш Первый». Там не будет бедных и богатых, и детям станет все доступно.
