«В королевский сад дети придут охотно. Отец Фелека до призыва в армию был столяром и смастерит для них качели.
Дети качались, играли в прятки, в мяч, в пожарных, катались на лодках по королевскому пруду, ловили рыбу. Королевский садовник был недоволен новыми порядками и ходил жаловаться в дворцовое управление, после того как несколько стекол по неосторожности было разбито. Но никто ничего не мог сказать, потому что Матиуш был теперь королем-реформатором и вводил собственные порядки.
Уже был заказан на осень печник, чтобы поставить в тронном зале печь, так как Матиуш заявил, что не желает мерзнуть во время аудиенций.
Когда шел дождь, все играли в комнатах. Лакеи были недовольны, что ребята топчут полы и что им приходится постоянно их натирать. Но так как сейчас меньше обращалось внимания на то, все ли пуговицы на их ливреях застегнуты, времени у них было больше. К тому же раньше они очень скучали, потому что во дворце было тихо, как в могиле. Зато теперь здесь был смех, беготня, игры, в которых нередко принимал участие веселый капитан, а иногда и старый доктор расходился так, что начинал вместе с ними танцевать или скакать через веревочку. Вот это уж действительно было смешно.
Отец Фелека, кроме качелей, смастерил им тележку, а так как у нее было только три колеса, тележка часто переворачивалась. Не беда. Так было даже веселей.
Детям в столице раздавали шоколад: они выходили из всех школ и строились в два ряда на улицах. Ехали грузовики, и солдаты раздавали детям шоколад. А когда кончали раздавать, Матиуш проезжал по всем улицам, а дети ели, смеялись и кричали:
— Да здравствует король Матиуш!
А Матиуш каждый раз вставал, посылал им воздушные поцелуи, размахивал шляпой, махал платком и нарочно вертелся, улыбался, двигал руками и головой, чтобы не подумали, что опять их обманывают и возят фарфоровую куклу.
Но теперь никто так не думал. Все были уверены, что это настоящий Матиуш. Кроме детей, на улицах стояли отцы и матери, тоже довольные, что их дети теперь лучше учились, так как знали, что король их любит и заботится о них».
«Я был ребенком, который часами мог играть один, ребенком, которого не слышали, есть ли он дома, — писал Корчак в „Дневнике“. — Игрушки (кубики) я получил, когда мне было шесть лет, а перестал в них играть, когда мне было четырнадцать.
— Как тебе не стыдно? Такой большой парень. Занялся бы лучше чем другим. Читай книги...
Когда мне было пятнадцать лет, я читал запоем. Меня охватила страсть к книгам.
Я много говорил с людьми: со сверстниками и с более старшими, взрослыми. В Саксонском саду у меня были пожилые собеседники. Мной восхищались. Философ.
А разговаривал я только сам с собой, потому что говорить и разговаривать — это не одно и то же.
Мать замечала:
— У этого парня нет гордости. Ему все равно, что он ест, как одевается, с кем играет: с детьми своего круга или какого-то сторожа. Не стыдится играть с малолетками.
