Соблюдение осторожности было первым условием всех жильцов виллы. А сохранить осторожность было трудно: слишком много постороннего люда шаталось у самого дома, а это могло вызвать подозрение у немцев, прежде всего у тех, которые приходили сюда по делу — на звероферму Жабинских...
Старый четырехэтажный каменный дом на улице Медовой, со времени поселения в нем известного адвоката Юзефа Гольдшмита, был, что называется, открытым, и к нему с утра съезжались местные просители. Распахивались ворота во внутренний двор с красивой часовенкой Матки Боской. В глубокой нише образ польской мадонны освещался скупым светом лампады. Метла дворника ни свет ни заря шаркала по каменным плитам. Дети сторожа поливали свежей водой клумбы с цветами и боязливо обходили ограду часовенки.
Гольдшмиты жили на третьем этаже. В квартире было много комнат и комнатушек. Небольшая передняя, тесно заставленная старой мебелью, старинные напольные часы в углу. Половину квартиры занимала гостиная. Здесь за обеденным столом собиралась вся семья: адвокат Юзеф Гольдшмит и его жена пани Цецилия с детьми — Генриком и Анной, а также бабушка и няня Марья.
За гостиной помещалась детская. Это была веселая уютная комната, где постоянно находились дети. Анна с няней играла в куклы, а Генрик любил стоять у окна: ему нравилось смотреть, как ветер заплетал и расплетал иву, словно пытался размотать серебристо-зеленый клубок.
Здание возвышалось над уличными каштанами и крышами соседних домов. Увитые диким виноградом балконы выходили на другую сторону, где с утра было много солнца.
Семья Гольдшмитов ничем не отличалась от других зажиточных семей того времени. Гольдшмиты были радушны, по-польски гостеприимны. Это отражалось не только на внешнем обиходе их жизни, но и на взглядах. К чести их нужно сказать, что они были достаточно демократичны, чтобы не обижать своих слуг. Но с этими чертами уживалось мещанское чванство. Пани Цецилия держала себя холодно с бедными людьми, хотя и сочувствовала им. Принимаясь за воспитание детей, она, несомненно, должна была иметь кое-какие навыки, кроме умения говорить и думать по-французски, но в основном их заменяла материнская любовь. Она хотела сделать из сына благовоспитанного джентльмена, умеющего держать себя в обществе.
Воспитателю нужны знания и терпение. У Цецилии Гольдшмит была только материнская любовь. Она чувствовала свою неопытность. В таких условиях не сразу могут раскрыться затаенные способности ребенка. Нужно постоянно тормошить его ум.
Пани Цецилия дорожила каждой минутой, чтобы передать сыну то, что знала сама. Генрик рано научился читать по-французски и по-немецки. Время прогулок не пропадало даром. Мать придумывала интересные истории, а сын должен был бегло переводить их с одного языка на другой, употребляя известные ему слова и выражения. Мальчику нравилось это занятие. Вскоре он и сам придумывал забавные диалоги, чтобы показать свое мастерство. Вероятно, они и были его первым литературным опытом. Форма живого диалога встречается в повестях Януша Корчака «Уличные дети», «Дитя салона», «Слава», «Иоськи, Моськи и Шмули», «Юзеки, Ясеки и Франеки», «Банкротство Малого Джека», «Король Матиуш Первый», «Кайтусь-волшебник», в педагогических зарисовках и сценах.
В детстве Корчак был похож на Матиуша Первого. На фотографии он робкий и задумчивый. Мальчик-философ. С чутким сердцем и живым воображением. На бледном лице выделялись большие сапфировые глаза, кроткие и немного грустные. Светлые, мягкие как лен волосы аккуратно причесаны в правую сторону.
Дома был достаток. Семья жила в роскошной квартире. Прислуга. Хорошие манеры. Родители заботились о воспитании сына, оберегали его от чуждых влияний.
Дети сторожа с утра до вечера играли во дворе, а Генрику не разрешали с ними бывать, и ему было скучно и одиноко. Однажды сторожу привезли из деревни свежий картофель, и все дети помогали взрослым: крупную картошку бросали в большой ларь, а мелкую — в ящики.
Генрик был еще совсем маленький.
— Что это? — спрашивали его взрослые, показывая на картошку.
— Земняки, — отвечал он, с сияющим лицом переводя взгляд на детей.
Разумеется, восторг был неописуемый, потому что барчук знал, как по-деревенски называется картошка.
Прибегала прислуга и уводила со двора маленького Генрика. Бедняжке не хотелось уходить, но его брали за руку и отводили в детскую. Мальчику, видимо, было очень неприятно, что ему не позволяли оставаться во дворе с детьми.
Генрик был странный мальчик. С виду тихий, серьезный, почти как взрослый. В темно-сером костюмчике с белым воротничком. Няня оставляла Генрика посреди комнаты и шла доложить пани Цецилии о том, что ребенок здесь. Но как только она оставляла его одного, он бросался к двери, пытаясь открыть ее и выйти в коридор. Нет, здесь не пройдешь. Тогда он поворачивал к другой двери, около умывальника. Там он на мгновение задерживался, увидав себя в зеркале, и, раньше чем успевал отойти от него, замечал мать, стоявшую у порога. Генрик подбегал к ней и прижимался к ее коленям.
