У журнала было несколько тысяч читателей и корреспондентов. Некоторые из корреспондентов выросли потом в крупных журналистов, известных в Польше и за рубежом. Вначале приходилось рассчитывать только на этих, еще не «оперившихся» сотрудников. Именно на них держался журнал. Дети откликались, когда планировались специальные номера, например о спорте или о кино. Каждый мог проявить себя в том или ином жанре. Корреспонденты выезжали в летние детские колонии, вели репортажи с copeвнований. Номера журнала практически создавали сами дети. Среди них были ответственные корреспонденты. Однако министерство просвещения запрещало им сотрудничать с журналом, объясняя это тем, что успех мог вскружить ребенку голову. Несмотря на все трудности журнал существовал. Все это время нам помогал Корчак. Мы вместе с детьми горячо обсуждали разные вопросы, спорили, и наши споры были похожи на игру, и ни один корреспондент не обманул нашего доверия и не подвел журнал. Горько мне теперь, когда я вспоминаю наших маленьких корреспондентов, которых давно уже нет. Я будто окликаю их всех по именам и не слышу ответа. Сколько их погибло во время войны! Больше такого журнала на моей памяти не было.
Мне говорили что я хороший педагог. Но я все взял от Корчака: принципы и организацию работы, они распространялись и на издание журнала, и на ведение занятий с детьми. Но, увы, я не педагог и никогда им не был. У меня не было специального педагогического образования. Я стал учителем по рекомендации Януша Корчака, благодаря его участию в моей судьбе. До встречи с ним я жил на вольных хлебах. Вначале я приходил к Корчаку на два часа, стенографировал его новые повести и уходил домой расшифровывать текст. К тому же я давал уроки по стенографии, писал и печатался.
Прошло два года. И однажды я решил не ходить на Крохмальную и отказаться от секретарства у Корчака. Я не учел другого, что Корчак сам ко мне может прийти.
В тот вечер на меня напала жуткая тоска. Я лежал и думал: «Может, жениться или застрелиться, а может, уехать куда глаза глядят?» И тут в дверь постучали. Вошел Корчак, и я так растерялся, что не мог произнести ни слова.
Корчак спросил, не болен ли я. Забыв о том, что он врач, я буркнул: «Болен».
— Тогда я посмотрю вас, — решительно сказал он и стал меня обследовать. Потом он недоуменно взглянул на меня и спросил:
— Странно, что же у вас за болезнь?
И я рассказал все, что было у меня на душе.
— Теперь у вас есть только одна дорога — идти в монастырь, — серьезно заметил Корчак.
— Как в монастырь? — вырвалось у меня.
— Да так, — продолжал он. — В «Дом сирот». Ведь это по сути одно и то же. У нас, как в монастыре, надо подчиняться общему режиму, правилам — словом, жить по расписанию. Вам надо покончить с вашим беспутным и бесцельным образом жизни и вернуться в университет на юридический факультет.
— Нет, я ни за что туда не вернусь, я ненавижу всю эту сухаристику.
— А что же вас интересует? — полюбопытствовал Корчак.
— Социология.
— Хорошо. Вы будете учиться у профессора Кшивицкого.
— Мне нечем платить за учебу, — признался я.
— Я буду вам платить жалованье за работу в «Доме сирот». Дам вам бесплатно комнату и питание. Так что 150 злотых вам хватит, чтобы заплатить за учебу в университете.
Комната, питание, да еще и 150 злотых жалованья, а после обеда — свободное время. Это было бы счастьем. А занятия у крупнейшего профессора Людвика Кшивицкого в «Свободном польском университете»[16] как раз начинались после обеда. Нет, во все это, что предложил мне Корчак, просто не верилось.
— Я не педагог, — выдвинул я свой аргумент и посмотрел на Корчака: «А вдруг откажет?»
— Вы будете преподавать ручной труд, — сказал он.
— Но ведь я почти ничего не умею делать, — возразил я ему.
— Знаю, — согласился Корчак, — но я верю, что вы сможете передать детям любовь к труду. Вот это и есть главное.
Я отважился напомнить Корчаку еще об одной вещи:
— В «Доме сирот» воспитываются еврейские дети.
— А вам что — мешает это? — изумился Корчак.
— Нет, вы меня не так поняли, Доктор. У меня самого в роду русские, поляки, чехи. Одна тетка гречанка, а другая грузинка. Так что во мне вон сколько всего намешано! У меня нет никаких национальных предрассудков. Я знаю, что в «Доме сирот» дети говорят по-польски. А вдруг они захотят разыграть со мной шутку и начнут говорить по-еврейски, высмеивая меня? И я ничего не пойму.
— Вряд ли дети «Дома сирот» когда-нибудь сделали бы такую гадость. Я не вижу причины. Надо сильно возненавидеть, чтобы пойти на это. Ничего подобного не может быть. Человек, которого не любят дети, у нас не станет работать. Прежде чем утвердить каждого воспитателя в должности, мы проводим плебисцит, то есть спрашиваем мнение у детей, и вы после их опроса узнаете об отношении к вам. До тайного голосования все у нас проходят испытательный срок.
