В открытое окно мансарды входили шорохи всей округи: вот где-то далеко-далеко начинала шелестеть береза, сразу же отзывались ей, совсем рядом, каштаны и тополя, которые раскачивались, скрипели, будто тяжелые возы с сеном, и, казалось, готовы были совсем опрокинуться на широкий подоконник. Корчак любил слушать осеннюю полночь. Это она рассказывала ему своими шорохами под окном забытые истории, которые были эхом далекого детства, ударяла в потемневшие клавиши наболевшей души, желая вызвать ответную мелодию. Эти случайные и простые звуки давно стали для него музыкой того разумного мира, в котором находился он в часы одиночества.
Красота не спасала мир. А если красота встречалась с грязью, то побеждала грязь. Это заставляло плохо думать о людях. А красоту создают те же люди. Красота — не всегда жертва, но и не палач.
— Прекрасна будет земля, — говорил герой повести Корчака маленький король Матиуш, — надо только научиться понимать тех, кто рядом с нами, кто меньше нас и слабее нас. Дети, растения, птицы, деревья, животные, реки.
Дети — это пришельцы из будущего. А природа сама свое возьмет, она сильнее человека, не меняет без толку хорошее на плохое. Все держится на силе, а надо, чтоб на милосердии держалось.
Корчак вспоминал Варшаву под взрывами бомб и снарядов, полную детей, обезумевших от страха и голода, которые спали теперь у него под крышей «Дома сирот».
Теперь шел 1940 год. В Варшаве уже не рвались снаряды, а Корчаку было тревожно за судьбы детей. Он только что написал заявление немецким властям о том, чтобы его и детей оставили в «Доме сирот» на Крохмальной, 92, а не выселяли в гетто, о том, что он недавно привез их из Гоцлавека под Варшавой, где дети все лето трудились.
Туда, в «Ружичку», заявился к нему в конце лета сельский староста из Вавры Станислав Крупка и стал уговаривать бежать подальше от Варшавы, пока гитлеровцы не заточили его с детьми в стенах гетто.
— Уходить вам надо, господин Доктор. Бросить все и бежать к лесникам. У них пока и укроетесь. О деньгах не думайте, никто с вас ничего не возьмет.
Тогда правильно он ответил Крупке:
— Вы предлагаете мне бежать? Нет, теперь я должен собственным примером доказать то, чему учил всю жизнь других: уметь в любых условиях оставаться человеком. Верность детям — это веpность людям.
Вскоре после возвращения воспитанников из «Ружички» пришел приказ о выселении из «Дома сирот». Улица Крохмальная находилась за пределами гетто. После переговоров с немецкими властями Корчаку пришлось договариваться с дирекцией школы на улице Хлодной об обмене зданиями.
Переезд затягивался. Корчак, надеясь на свой авторитет, обращался за помощью к европейской общественности. Еще 23 февраля 1923 года в Женеве была принята международная декларация, бравшая под защиту детей во время войны. Дети в любых обстоятельствах имели право на помощь и защиту. Корчак выступал с обращением и просьбой «К гражданам христианам» поддержать доброе имя «Дома сирот». Корчак гордился своими воспитанниками, пытался создать международное общественное мнение, чтобы как-то воздействовать на немцев, но его иллюзии относительно «порядочности» оккупантов имели трагические последствия.
За тонкой перегородкой спят больные дети. Худые, с лицами печальных ангелов. Посапывают, стонут во сне. А что им снится? Может, мама, которую убило осколком бомбы, ее закоченевшие руки? Ему памятны все обстоятельства, при которых он подобрал их на улицах горевшей Варшавы в 1939 году. Голодных, в жалком тряпье, пропахшем кровью и уличной грязью.
Когда снаряд ударил в «Дом сирот», дети без паники спустились с третьего этажа в укрытие, только один нарушил порядок, Детей было сто. А когда услышали очередной сигнал тревоги, они все уже вели себя спокойно. Их теперь уже было больше — сто пятьдесят.
Последним прибыл малыш Юзек, привезенный из больницы после карантина. Отец его пропал без вести, мать и сестру на глазах мальчика убило снарядом. Рана у малыша на ноге все еще не затягивается, и сам он на свет смотрит одним глазом. А надо сделать все, чтобы вернуть на его личико улыбку. Без этого нельзя жить. Разных ребят приводил Корчак в свой «Дом» с варшавских улиц: и голодных, и затравленных, с обмороженными руками и ногами. А через некоторое время они уже могли бегать, играть.
Два дня тогда Юзек ничего не говорил, не ел и не пил, только тихо стонал во сне.
Только на третий день, когда Корчак склонился над койкой, малыш неожиданно открыл уцелевший глазок и еле слышно позвал маму. Вероятно, проснулся оттого, что почувствовал на своем лице чье-то осторожное дыхание. Юзек опять прошептал что-то с большим трудом. На губах его образовались жесткие струпья, и было видно, что он испытывает боль, когда пытается что-то сказать.
Корчак смочил мальчику губы водой. Посмотрел на затвердевшие от крови бинты на ноге.
— Потерпи, сынок... Перевяжите, пожалуйста, — обратился он тихо к дежурной сестре, — только осторожней, ему и так больно.
