«Меня назвали именем деда, которого звали Гершем. Но отец имел право называть меня Генриком, так как его самого звали Юзефом. Другие дети деда также назывались христианскими именами: Мария, Магдалена, Людвик, Якуб, Кароль. Однако долго медлили и не знали, как меня назвать. Пока думали, время вышло. Из-за этого, вероятно, так долго не было метрической справки о рождении».
Ни отец, ни мать не знали, как назвать сына, пока не решили, наконец, дать ему имя деда, которого звали Гершем. Этим, пожалуй, только и можно объяснить, что рождение Януша Корчака долго не регистрировалось. А может, просто по небрежности родителей у него долго не было метрической справки о рождении, и никто теперь точно не знает, когда Корчак родился — в 1878 или 1879 году.
В немецкой анкете в рубрике «Фолькстум» Корчак поставил знак вопроса. Одна только эта рубрика анкеты и осталась незаполненной. В гетто подобный вопрос был излишним, он задавался в насмешку. Именно так объяснял Корчак свой знак вопроса в немецкой анкете.
В немецком языке слово «фолькстум» означало национальность, но тогда оно носило расовый оттенок. По-немецки есть несколько слов того же значения. Есть и другие слова, определяющие национальную принадлежность. В этом убеждают анкеты, в том числе таможенные. Есть «онемеченное» международное слово «натионалитот». Есть также германское «фольксангехёригкайт». И одно и другое известно было Корчаку. Он в совершенстве знал немецкий язык. Слово «фолькстум» означало то же самое, но имело нацистский, расовый привкус, идейно-социальный и расовоплеменной оттенок, было более немецким, чем «фольксангехёригкайт», было по своей языковой природе более удобным для расистских манипуляций и уловок. В годы гитлеровской Германии одним словом определяли национальную принадлежность, а другим — коренное германское происхождение.
Ставя знак вопроса, Януш Корчак отчетливо давал понять, что такое разделение, такая классификация людей, расистское отношение к ним чужды и враждебны ему. Это оскорбляло его человеческое достоинство.
В эпоху гитлеровского геноцида делили не только людей, но и смерть по национальному признаку. Массовая смерть в газовых камерах называлась еврейской, а смерть в застенках гестапо — польской.
Корчак не желал спорить с гитлеровской «сверхнаукой». Не только одни евреи умирали в газовых камерах, не только поляки погибали польской смертью в лесах, на баррикадах и в застенках гестапо, участвуя в диверсиях, в саботажах и восстаниях. Смерть есть смерть. У нее одно название, одно лицо.
Анкета Корчака времен варшавского гетто не свидетельствовала о национальности Корчака, а всего лишь выражала его чувства протеста против расистской классификации людей и народов. Корчак собственноручно заполнил анкету и ни от кого не скрывал свое происхождение — ни национальное, ни социальное. Нo нюрнбергский закон обрекал его на поселение в гетто. Что же он мог написать в рубрике «Фолькстум»? Ответ мог быть только один. Это вопрос на вопрос. Это и был его ответ.
У Корчака была одна национальность, как и одна родина, которой он до конца жизни был верен. Это Польша. Она дала ему язык, на котором он говорил и писал. Ни на каком другом языке он не сумел бы так писать, как на польском, хотя знал и русский, и немецкий. Близкие и нужные языки не всегда становятся родными.
В своих «Записках» из варшавского гетто Януш Корчак признается:
«Я люблю варшавскую Вислу и, когда отрываюсь от нее, чувствую, как меня пожирает невыносимая тоска. Варшава — моя и я — ее. Скажу больше: я сам являюсь ею».
Это противоречит тем утверждениям, что Корчак после очередного выезда в Палестину в 1936 году решил остаться там на постоянное жительство. Никуда не собирался он уезжать из родного края.
Ночью Корчак любил работать в своей мансарде «Дома сирот» на Крохмальной. Его манила близость и красота неба. Он поднимался туда, чтобы писать. Опухшие ноги с трудом находили в темноте шаткие ступени лестницы, но он не останавливался, тратил последние силы, будто и в самом деле поднимался к звездам.
В заваленной книгами комнатушке было тесно. Испуганный свет лампы в углу еле мигал. Луна катилась на подоконник, ветер шелестел в деревьях. Бесшумно двигаясь по комнате, Корчак подходил к окну. Луна была так близко, что казалась огромной и нереальной. Она смотрела на него влажными глазами. Расстегнутый ворот рубашки обнажал его старчески впалую грудь. Рыжеватая бородка серебрилась инеем.
