Ярга подняла глаза от заколдованного клубка и встретилась взглядом с женщиной. Та улыбнулась и чуть наклонила голову набок, приглашая подойти. Девушка послушно приблизилась. Она ступала осторожно и неторопливо, потому что чем ближе подходила, тем больше деталей замечала.
Во-первых, женщина не приглядывала за детьми, те играли сами по себе. Казалось, они вовсе не замечали ни её, ни волшебный клубок, вертевшийся в пыли.
Во-вторых, то, что Ярга издалека приняла за оранжевое платье, оказалось причудливым нарядом, собранным из осенних листьев. Красная накидка на плечах частично покрывала голову и ниспадала до самой земли, будто плащ из невесомой, но непрозрачной материи.
В-третьих, сила вокруг этой женщины была необычной. Она клубилась, будто золотистое марево в жаркий летний полдень. И вся она казалась такой же тёплой и уютной. Её руки выглядели ласковыми, а улыбка напоминала улыбку любящей матери.
В-четвёртых, густые тёмно-русые волосы были заплетены в косу и уложены на затылке вкруг с лёгкой небрежностью, словно она спешила.
В-пятых, чем ближе Ярга подходила, тем меньше сомнений у неё оставалось в том, кто перед нею. Она распознала знакомые черты лица в её портрете. Но примечательнее всего оказались глаза женщины – яркие, серо-голубые, совсем как у Велеса.
Ярга низко поклонилась.
– Здравствуй, матушка Лада, – смущённо вымолвила она. – Не меня ли ждёшь?
Женщина улыбнулась шире и теплее. Она казалась молодой и древней одновременно.
– Тебя, Ярга-ясонька. Давно тебя высматриваю, всё боюсь пропустить.
Её голос звенел, будто родник, и в нём Ярга узнала эхо голоса собственной матери, давно позабытый отзвук, от которого сердце защемило сладкой тоскою. Наверное, такова была сила богини семьи и любви – хотелось назвать её матушкой, поцеловать ей подол платья и спросить совета.
– Пройдёмся? – Она встала и протянула руку. – Потолкуем немного.
Лада мягко взяла Яргу под локоть и неспешно двинулась вперёд. Толпа пред нею расступалась, но люди будто не осознавали того, что дают кому-то дорогу. Её волшебный клубок шуршал по мостовой, то убегая дальше, то возвращаясь.
Богиня погладила плечо Ярги под чешуйчатой кольчужной рубахой.
– Перун мне про тебя многое рассказал. – Лада поймала её напуганный взгляд и улыбнулась. – Не бойся, я тебя давно ждала, даже дольше, чем мой сын.
Ярга догадалась, что Лада имела в виду не Перуна, а Велеса, но уточнять постеснялась, просто рассеянно кивнула. Богиня тем временем вела её дальше сквозь базар, в сторону городских ворот на окраине Велиграда.
– Я была там в тот день вместе с остальными. – Улыбка угасла на её губах, а взгляд сделался донельзя печальным. – Я знаю всю правду, какой бы неприглядной она тебе ни показалась, но не знаю, как так вышло, что суд обернулся расправой.
Ярга тяжело сглотнула. Ей не хотелось знать никакой правды, кроме той, что уже рассказал Велес. Боялась, что её могут обмануть, что нельзя доверять никому из прочих богов, даже доброй матушке Ладе.
– Я не остановила их, – с горечью продолжала богиня, – но как мать я не хотела, чтобы мой сын страдал вечно, не желала ему жизни с волчьим сердцем, только лишь проучить. Поэтому я не вмешалась напрямую, но и в стороне не осталась.
Лада остановилась посреди улицы. Она развернулась к Ярге лицом, оказавшись почти на голову выше, и сказала, не обращая внимания на людей, что огибали их, будто речной поток:
– Я люблю Велеса, а любовь законам не подчиняется, особенно материнская. Он – такое же моё дитя, как прочие. Мой замечательный и отважный сын, что бы про него ни говорили. Велес по натуре своей сложный. Всегда таким был, боюсь, таким и останется. Но есть нечто особенное, что ты должна узнать о нём до того, как пойдёшь в лес снова. И я не отпущу тебя, покуда не услышу ответ на мой вопрос. Перун утверждал, что ты девушка честная, а честность – среди нашего племени черта на вес золота.
Неужели она не ослышалась?
Внутри у Ярги что-то ёкнуло. Во рту пересохло. Померещилось, что Лада только что намекнула, будто она теперь одна из них.
Морочил голову тёмный лес. Насылал дурманящий туман, пахнущий сладкой гнилью до тошноты. Чавкали влажно моховые кочки, по которым ползали скользкие гады. Невидимая глазу нечисть путала тропки, закручивала их петлями и выводила вновь, но не туда, куда путник желал попасть, а в топкую чарусу или к берлоге разъярённого зверя.
Стонали чёрные узловатые ветви в вышине. Ветер в них подвывал и смеялся леденящим душу смехом. Или это нежить глумилась? Та, что шныряла промеж стволов, скреблась когтями по старой коре и перешёптывалась в папоротниках. Мерцали красные глаза, щёлкали зубы. Затхлое дыхание шевелило волосы на затылке, а оглянешься – никого, только листья с деревьев падают, да птица кричит протяжно и жалобно, и крик этот разносится по чаще нескончаемым эхом. Любой бы остерёгся сюда сунуться, бежал бы без оглядки прочь, чтобы только пятки сверкали.
