| She could not tell the old mother her doubts and cares; the would-be sisters seemed every day more strange to her. | Она не могла поделиться со старухой матерью своими сомнениями и заботами; будущие же сестры с каждым днем казались ей все более чужими. |
| And she had misgivings and fears which she dared not acknowledge to herself, though she was always secretly brooding over them. | А у Эмми были дурные предчувствия и опасения, в которых она не смела признаться даже себе самой, хотя втайне терзалась ими. |
| Her heart tried to persist in asserting that George Osborne was worthy and faithful to her, though she knew otherwise. | Ее сердце упорствовало в убеждении, что Джордж Осборн достоин ее и верен ей, хотя она чувствовала, что это не так. |
| How many a thing had she said, and got no echo from him. | Сколько раз она обращалась к нему, не встречая никакого отклика! |
| How many suspicions of selfishness and indifference had she to encounter and obstinately overcome. | Сколько у нее было случаев заподозрить его в эгоизме и равнодушии! Но она упрямо закрывала на это глаза. |
| To whom could the poor little martyr tell these daily struggles and tortures? | Кому могла рассказать бедная маленькая мученица о своей ежедневной борьбе и пытке? |
| Her hero himself only half understood her. | Сам герой Эмми слушал ее только в пол-уха. |
| She did not dare to own that the man she loved was her inferior; or to feel that she had given her heart away too soon. | Она не решалась признаться, что человек, которого она любит, ниже ее, или подумать, что она поторопилась отдать ему свое сердце. |
| Given once, the pure bashful maiden was too modest, too tender, too trustful, too weak, too much woman to recall it. | Чистая, стыдливая, Эмилия была слишком скромна, слишком мягка, слишком правдива, слишком слаба, слишком женщина, чтобы, раз отдав, взять его обратно. |
| We are Turks with the affections of our women; and have made them subscribe to our doctrine too. | Мы обращаемся, как турки, с чувствами наших женщин, да еще требуем, чтобы они признавали за нами такое право. |
| We let their bodies go abroad liberally enough, with smiles and ringlets and pink bonnets to disguise them instead of veils and yakmaks. | Мы позволяем их телам разгуливать довольно свободно, их улыбки, локончики и розовые шляпки заменяют им покрывала и чадры. |
| But their souls must be seen by only one man, and they obey not unwillingly, and consent to remain at home as our slaves--ministering to us and doing drudgery for us. | Но душу их дозволено видеть только одному-единственному мужчине, а они и рады повиноваться и соглашаются сидеть дома не хуже рабынь, прислуживая нам и выполняя всю черную работу. |
| So imprisoned and tortured was this gentle little heart, when in the month of March, Anno Domini 1815, Napoleon landed at Cannes, and Louis XVIII fled, and all Europe was in alarm, and the funds fell, and old John Sedley was ruined. | В таком одиночестве и в таких мучениях пребывало это нежное сердечко, когда в марте, в лето от Рождества Христова 1815-е Наполеон высадился в Каннах. Людовик XVIII бежал, вся Европа пришла в смятение, государственные бумаги упали и старый Джон Седли разорился. |
| We are not going to follow the worthy old stockbroker through those last pangs and agonies of ruin through which he passed before his commercial demise befell. | Мы не последуем за достойным маклером через все те пытки и испытания, через которые проходит всякий разоряющийся делец до наступления своей коммерческой смерти. |
