| Ceaseless slavery meeting with no reward; constant gentleness and kindness met by cruelty as constant; love, labour, patience, watchfulness, without even so much as the acknowledgement of a good word; all this, how many of them have to bear in quiet, and appear abroad with cheerful faces as if they felt nothing. | Нескончаемое рабство, не получающее никакой награды; неизменная кротость и ласка, встречаемая столь же неизменной жестокостью; любовь, труд, терпение, заботы -и ни единого доброго слова в награду. Сколько их, что должны переносить все это спокойно и появляться на людях с ясным лицом, словно они ничего не чувствуют! |
| Tender slaves that they are, they must needs be hypocrites and weak. | Нежно любящие рабыни, как им приходится лицемерить! |
| From her chair Amelia's mother had taken to her bed, which she had never left, and from which Mrs. Osborne herself was never absent except when she ran to see George. | Мать Эмилии в один прекрасный день слегла и уже больше не вставала. Миссис Осборн не отходила от ее постели, кроме тех случаев, когда спешила на свидание с сыном. |
| The old lady grudged her even those rare visits; she, who had been a kind, smiling, good-natured mother once, in the days of her prosperity, but whom poverty and infirmities had broken down. | Старуха ворчала на нее даже за эти редкие отлучки; когда-то, в дни своего благополучия, она была доброй, ласковой матерью, - бедность и болезни сломили ее. |
| Her illness or estrangement did not affect Amelia. | Но холодность матери и уход за нею не тяготили Эмилию. |
| They rather enabled her to support the other calamity under which she was suffering, and from the thoughts of which she was kept by the ceaseless calls of the invalid. | Скорее они помогали ей переносить другое, неотступное горе, от мысли о котором ее отвлекали нескончаемые призывы больной. |
| Amelia bore her harshness quite gently; smoothed the uneasy pillow; was always ready with a soft answer to the watchful, querulous voice; soothed the sufferer with words of hope, such as her pious simple heart could best feel and utter, and closed the eyes that had once looked so tenderly upon her. | Эмилия терпела ее капризы с полнейшей кротостью; поправляла подушку, всегда имела наготове ласковый ответ на беспокойную воркотню и упреки, утешала страдалицу словами надежды, какие могла найти в своем простом благочестивом сердце; и сама закрыла глаза, когда-то глядевшие на нее с такой нежностью. |
| Then all her time and tenderness were devoted to the consolation and comfort of the bereaved old father, who was stunned by the blow which had befallen him, and stood utterly alone in the world. | А затем она все свое время и заботы посвятила осиротевшему старику отцу, который был сражен обрушившимся на него ударом и остался совершенно один на белом свете. |
| His wife, his honour, his fortune, everything he loved best had fallen away from him. | Его жена, его честь, его богатство - все, что он любил больше всего, было отнято навсегда. |
| There was only Amelia to stand by and support with her gentle arms the tottering, heart-broken old man. | У него осталась только Эмилия, - она одна могла теперь поддерживать своими нежными руками немощного старика с разбитым сердцем. |
| We are not going to write the history: it would be too dreary and stupid. | Мы не будем писать об этом подробно - слишком это грустная и неинтересная повесть. |
| I can see Vanity Fair yawning over it d'avance. | Я уже вижу, как Ярмарка Тщеславия зевает, читая ее. |
