Также умер в Луцке давно болевший Ярослав Изяславич. Четверо его сынов: Всеволод, Ингварь, Мстислав Немой и Изяслав – поделили меж собой не особо великую Восточную Волынь. Все почившие князья были или ровесниками Осмомысла, как Роман Смоленский, или младше его летами. Грустно становилось на душе всякий раз, когда получал он известие о чьей-либо смерти. Плакала по отцу молодая Анастасия Ярославна, ходила в чёрных одеждах, носила траур. Сокрушались о Ростиславичах их братья, бояре, жёны и дети. Вздыхали по брату Игорь и его жена Евфросинья, дочь Ярослава. Она по-прежнему слала отцу подробные длинные письма. В семье у Фроси всё шло ладом: следом за первенцем Владимиром появились на белый свет Олег, Святослав, Роман. Укреплялся корень Ярославов на далёкой от Галича Северской Земле, на лихом, беспокойном степном пограничье, где чаще свистели стрелы, чем слышен был скрип рала.
Ярослав подолгу проводил время в книжарне вместе с Тимофеем, ставшим теперь, после кончины Избигнева, самым близким и доверенным князю человеком, читали они приходящие из разных мест послания, обдумывали, обмысливали, как им теперь поступить, что ответить.
В Киеве после более чем десятка лет усобиц, кажется, устанавливался порядок. Спешили во все города Южной Руси скорые гонцы, скликали люд в ополчение. Готовили Рюрик и Святослав, направляемые столичными боярами, большой поход в степи, на половцев Кобяка.
Смуты терзали Польшу. Мешко не сумел надолго удержаться в Кракове. Жестокостью своей и жадностью вызвал он отвращение у многих можновладцев, и те, учинив встань, выкликнули на княжение его младшего сводного брата Казимира. Унёс Мешко ноги в Познань, зализывая, как волк, раны, и теперь точил на младшего брата меч. У угров и у чехов вроде пока было спокойней, чешскую корону воздел на чело, и на этот раз, кажется, прочно, сын покойного короля Владислава, Берджих. С ним, как и с Белой Угорским, Осмомысл пребывал в дружбе, в польские же которы он покуда не мешался, не помогая ни той, ни другой стороне.
К делам державным мало-помалу начал князь подпускать юного Олега. Тринадцатилетний паробок нередко присутствовал на заседаниях думы, слушал речи бояр, супился, с трудом постигая смысл речей и решений. Часто сиживал он и в книжарне с отцом и Тимофеем. Князь и инок давали паробку прочесть ту или иную грамоту, а после говорили, что за писанными в ней хитроумными и красивыми словами кроется, каков их потаённый смысл.
Олег разбирался в сих делах с трудом, порою никак не мог он сообразить, почему так, а не по-иному решает дело отец. Видно было, что предстояло юнцу ещё учиться и учиться.
Дочь, Манефа-Вышеслава, уже занималась с женщинами из окружения молодой княгини, училась грамоте и шитью. Маленькая девочка, в отличие от вечно сумрачного Олега, оказалась живым и бойким ребёнком. Порою Ярослав думал с неким сожалением: «Жаль, что не сын. Верно, быстрее схватит и мысль глубокую, и дела важные творить стала бы. А тако… замуж пойдёт за кого из соседних государей – и станет чужой и далёкой, как Фрося».
Минуло очередное жаркое лето, осень позолотила листья в Дибровом лесу, раскинувшемся между Луквой и Ломницей. В такое время, ещё тёплое, князь любил выезжать в лес. Он спускался с коня и часами медленно ходил узкими тропами, вдыхая в грудь аромат прелых трав и листьев. Ветерок обдувал лицо, на душе становилось немного грустно. Осенняя пора – одетые в жёлтое дубы, буки, грабы навевали воспоминания о прожитых летах, князь видел перед собой лица людей, давно ушедших из его жизни, и порой охватывала его щемящая сердце тоска. Вот вырастают дети, рождаются внуки, а он за заботами великими и малыми не замечает словно всего этого, жизнь будто бы проносится мимо, стороной, не оставляя ничего, одни шрамы, полученные в юности, которые нет-нет да и начинают ныть, особенно в дождь и слякоть.
Собирались в Галицком Детинце полки, людинам посадским и смердам, записавшимся в ополчение, выдавались копья, червленые щиты, добрые доспехи, шеломы, топоры. Шумно становилось на княжьем дворе, каждый день тянулись к нему вереницы удатных молодцев, жаждущих проявить себя в схватке с врагом. Не за гривны шли воевать, а как встарь – за честь и славу отнюю и дедову, за землю Русскую, за родную Галичину.
Ополченцев вывели на соборную площадь, воевода Тудорович и тысяцкий Филипп Молибогич долго придирчиво осматривали ратников, иным делали замечания, иных хвалили. После торжественного молебна полк выступил по дороге на Киев. Ехавший в челе на статном белом коне Тудорович вёз с собой в перемётной суме послание Ярослава Рюрику, в котором владетель Галича подтверждал прежние договорённости.
Ушла пешая рать, и снова чередой привычной потянулись для Ярослава дни. Читал в книжарне грамоты вечно хмурый Олег, бегала по терему бойкая Манефа-Вышеслава, красовалась в дорогих нарядах Анастасия Ярославна, собирались в горнице бояре. Жизнь текла размеренно, без взлётов, падений, яростного буйства страстей. И такая она Ярослава более всего и устраивала.
