Старый Мина вздыхал, кряхтел, с трудом поднимаясь с кресла. Давно мучили его боли в спине, а ныне и вовсе расхворался, ходил, только опираясь на палку или на плечо челядина. Брат, Семьюнко, сидел рядом, раздумчиво кусал уста, мыслил о чём-то своём, молчал.
Намедни приехал в Галич из Царьграда один из Мининых сыновей. Явился внезапно к отцу, весь растревоженный, сказывал о творящихся в Ромее худых делишках. Выслушав его, приказал Мина кликнуть брата.
Говорил, слово в слово передавал сыновний рассказ:
– Помер в Царьграде базилевс Мануил. Шестьдесят два года было ему. Возвели на престол царский вельможи ромейские сына егового – а сыну тому всего лишь одиннадцать лет. Правит за его мать, царица Мария, с полюбовником своим, Алексеем. Дщерь же Мануилова с супругом сокрылась во святой Софии. Многие в Царьграде её сторону держат. Иными словами, смута в греках. Торговлю всю фряги к рукам прибрали – венецейцы, пизанцы. Житья от их нам не стало. И куда ни плюнь, всюду – одни латины в городе. Стражу царскую, и то токмо иноземцы несут. Минула, угасла слава ромейская. И товара доброго купцы не везут, и охраны надёжной во граде несть – грабежи, разбой в гаванях да на дорогах.
– Князю о том повестую, – обещал Семьюнко.
Думы братьев, впрочем, были совсем об ином. Понимали оба, что царьградскую торговлю, приносящую всё меньшие барыши, надо было сворачивать. Другие, новые пути предстояло осваивать русским купеческим людям.
Помолчав довольно долго, прикинув про себя, верно ли соображает, Семьюнко промолвил:
– Ты, брате, пошли-ка лучше людей в Гданьск, на море Варяжское[237]. Тамо янтарь драгоценный, ворвань[238] такожде. Сим товаром разживёмся покуда. Да и в Прагу, в Регенсбург[239] немецкий за сукнами посылай. Вон в уграх, в ляхах – все, даже знатные люди, в лунском да ипрском сукне хаживают. Не зазорно. А с ромеями – прав ты. Лихая там ныне година. Обождать надобно, остережёмся суда наряжать по весне. На одном Мануиле, видно, и держалось у них всё.
Семьюнко вспоминал, как бывал он в Царьграде, как ходил по залитым солнцем улицам. Какие там богатые ергастерии, храмы и дворцы во мраморе, статуи старинные, какие форумы просторные, вымощенные камнем! А стены крепостные каковы – в пять локтей толщиной. Виноцветное море, сады, виноградники, кипарисы! Чего только нет! И вот всё это – в упадке, в разореньи!
Вздыхал боярин, тряс кудлатой рыжей головой, понимал, что меняются времена, прошлое уходит, а что будет впереди – бог весть.
…Князю он рассказал о последних ромейских делах. Ярослав, выслушав его, горестно кивнул.
– Ну вот. И базилевс Мануил в Бозе почил. Умирают властители, великие и малые. Ровесники наши с тобою, Семьюнко. Что ж. Быстр бег времени, – только и промолвил он.
За окнами снова царствовала зима, снова вьюга кружила вихри. Во дворе дети играли в снежки, лепили снеговика, скатывая в твёрдые шары комья.
Осмомысл был прав. Бежало, неслось время, как кобылица резвая в чистом поле. Впереди, за окоёмом ждала их загадочная неизвестность.
Умерла Ольга. Скончалась внезапно: шла по горнице, пушила, как обычно, слуг, внезапно схватилась за сердце, покачнулась, упала ниц. Когда подбежали к ней холопки, лежала уже бездыханная на полу.
О смерти её сообщил в послании младший брат, Всеволод, ныне князь Владимиро-Суздальский. Случилось се горестное событие июня четвёртого дня. Незадолго перед кончиной приняла бывшая галицкая княгиня постриг под именем Евфросинии, тело её положено было во Владимире-на-Клязьме, в церкви Пресвятой Богородицы златоверхой.
Ярослав, хоть и не было у него любви к Ольге, хоть и считал он её повинной во многих бедах своих, но скорбел. Как бы там ни было, а многие страницы жизни его были связаны с этой женщиной – вздорной, но умной, крикливой, нравной, властной, но ставшей матерью его старших детей.
Вспомнилось вдруг то утро летнее, когда, разодетая в самые лучшие дорогие одежды, встречала она его из похода на половцев, прижималась к плечу, ворковала ласково. Они стояли на забороле крепостной стены, в башенке-стрельнице, смотрели на город, утопающий в зелени деревьев, и говорили о вещах малозначительных. Почему-то он часто вспоминал теперь те давние мгновения, как наяву, слышал её смех, видел её улыбку. Если бы Ольга всегда была такой, как тогда, не было, наверное, в жизни его ни Настасьи, ни костра того на площади перед теремом, ни многих других бед и напастей. И Владимир, может статься, не превратился бы в беспутного пьяницу и гуляку.
Сожаление – вот что испытывал Осмомысл, думая об Ольге. Жаль было и её, и себя. И ещё он понимал, что эта часть жизни осталась у него в прошлом и никогда более не воротится. Годы, годы бежали бешено, и не было сил удержать их порыв, не находилось узды, чтоб натянуть, вздыбить, укротить, ибо не в человеческих то силах, не в человечьей воле.
