– Нечего, выходит, сказать тебе! Что ж! Езжай в Киев, так и быть. С одним условием: все добытки свои в бою ей, снохе моей, отдашь. А ежели никакой добычи из похода не привезёшь, сёла твои под Перемышлем Болеславе отойдут. Понял ли?
– Понял, княже! – пробормотал, не поднимаясь с колен, Кормилитич. – Спаси тебя Господь! Не дал сгинуть в порубе!
– Её благодари, – качнул Осмомысл головой в сторону Болеславы. – Она за тебя заступилась. Доброе сердце у снохи моей.
…В гриднице с Володислава сбили оковы. Старый боярин Щепан объявил от имени князя:
– С родными простись, боярин, да езжай тотчас. Три коня добрых на дворе твоём тя ждут. На одного сам сядешь, второй – на смену, а на третьем – доспехи да оружье повезёшь.
Медленно, шатаясь из стороны в сторону, приплёлся Володислав в свой дом. Звонимира, плача, повисла у него на плечах. Узнав о княжеском решении, она завыла, запричитала:
– А коли убьют тебя, неумелого, тамо?! Какой половчин худой стрелу пустит али сулицу метнёт! И опять вдовствовать мне, в платьях чёрных хаживать!
– Молчи, глупая! Жив аз покуда! И помирать не собираюсь! В пекло не полезу, не боись! Остерегусь, не дурак, чай! – стал успокаивать её Володислав.
Думал он, правда, вовсе не о жене, скорее сам себя старался приободрить.
Братья, особенно Яволод, встретили его холодно, хотя и рады были, что выпустил его князь из поруба. Звонимира же не унималась, размазывала по щекам слёзы, причитала горько. Потом промолвила внезапно, со злостью в голосе:
– Знаю, всё ето она подстроила! Ведьмица черниговская! На волости наши глаз свой положила, длани загребущие тянет! Ты оберегись, Володислав! Паче прочих её бойся! Сия ни пред чем не остановится!
– Замолчь! – отмахнулся от неё, хмурясь, Кормилитич.
В тот же день пополудни он оседлал коня, наскоро простился с родными и выехал за ворота.
Уже за городом, в роще нагнал Володислава некий вершник в серебристой кольчуге, в шеломе с личиной.
Резко остановил он перед Кормилитичем запаленного, в хлопьях пены, скакуна. Вершник снял шелом с прилбицей, развязал на затылке ремни личины. Перед оторопевшим Володиславом возникло лицо Болеславы. Княжна не гневалась, не одаривала его презрительным взглядом, светел был взор глаз-вишенок, гладко чело.
– Вот, возьми. Дай-ка, надену тебе на шею. – В руках её, обтянутых боевыми рукавицами, сверкнул змеевичок-оберег на простом верёвочном гайтане.
Кормилитич спустился с коня, княжна сделала то же. Она осторожно надела змеевик ему на шею, проговорив тихо, вполголоса:
– Оберег сей охранит тебя, боярин, от стрелы калёной, от сабли поганой, от копья вражьего. Защитит пуще щита червлёного, пуще шелома, крепче кольчуги булатной.
– Княжна! Зачем ты?.. Что я тебе? – сорвалось с уст обомлевшего Володислава.
– После объясняться будем. Ты токмо живу воротись… молиться за тя стану кажен день божий!.. Ты… оберегись… На змеевик полагайся, но сам не плошай! Потом, после… Всё я скажу! – говорила Болеслава.
Маленькая, с остреньким носиком, она напоминала ему шебечущую птичку. Не выдержав, молодой боярин заключил её в объятия и горячо расцеловал. Княжна строго отодвинула его, уперевшись дланями в железных рукавицах в грудь. Кольчатым перстом порвала она Кормилитичу в одном месте кафтан.
– Остальное – потом! – повторила она строго. – И кафтан те зашью! – рассмеялась внезапно.
Снова завязала она на затылке ремни личины, надела на голову прилбицу и шелом, застегнув на шее грубый ремешок.
– Прощай же! Удачи тебе! – прозвучал из-под личины глухой, словно бы и незнакомый вовсе, голос.
Нехотя влез Кормилитич обратно в седло, тронул боднями коня. А вершник в личине уже нёсся вдалеке, спешил в Галич, только пыль стояла столбом над шляхом.
Проводив княжну пристальным взглядом, со вздохом тяжким продолжил Володислав нелёгкий свой путь.
В жаркий июньский день, когда Солнце-Хорс[240] нещадно испускало на землю свои палящие копья-лучи, а над степью в чисто вымытом небе не было видно ни единого облачка, в час, когда, казалось, всё живое вокруг замерло, попряталось от духоты, мчал по шляху, взбираясь с холма на холм и неотрывно всматриваясь вдаль, одинокий вершник. Он дорожил конями, часто пересаживался с одного на другого, несколько раз сворачивал на водопой. Позади осталась узкая изрядно обмелевшая Стугна, он переправился по броду возле Триполья, проскакал мимо Заруба, а ушедших вперёд ратей всё не было видно.
Миновал полдень, жара начала спадать, со стороны Днепра повеял прохладный ветерок. Стало немного легче, хотя спина вся взмокла от пота. Капли катились из-под войлочной шапки, попадали на ресницы. Володислав с раздражением смахивал их, платом отирал чело.
