Лагерь киевлян они покинули на рассвете следующего дня. Шли степью, удаляясь от Днепра, на свой страх и риск. Владимир приказал всем ратникам облачиться в боевые доспехи. Тело изнывало от жары под тяжестью кольчуги, шелом был, словно накалённая сковорода, от одного прикосновения к нему руку жгло огнём. Пот градом катился по лицу. После Володислав, вспоминая этот поход, сам себе удивлялся: как выдержал, как не упал там, посреди поля, как не затуманила ему сия нестерпимая жара разум?
Думалось уже: появились бы поскорей, что ли, проклятые эти половцы! Сшиблись бы они, искровавили сабли да порешили б, кто кого!
Но молчала, затаившись грозно, необозримая степь, лишь трава высокая шуршала и колыхалась под ветром да седой ковыль тянул ввысь тугие стебли. Так ехали они, в полном облачении, целый жаркий день. Вечером прямо посреди равнины учинили привал. Кормилитичу Тудорович с Петруней велели встать в сторожу. Взволнованный, он всё одно не смог бы уснуть.
Черна и зловеща степная ночь. Где-то вдали, кажется, завыл волк. Тускло мерцали в выси огоньки звёзд. Отблески костров выхватывают из темноты копьё и кольчатую бронь. Шуршит под ногой трава. Вдали, на кургане, едва различимом во мгле, высится каменная половецкая баба. Снова завыл протяжно волк, затем всё стихло – ни шороха травы, ни голоса, ни стука копыт. Глухая, напряжённая тишина царит в степи, лишь ветер свистит в ушах диким половчином. Злой, враждебный ветер – ветер войны, несущий за собой тучи стрел и тысячи яростных всадников. Как наяву, слышит Кормилитич гортанный вой степной орды, видит искажённые в бешенстве лица. Звон сабель, крики умирающих, ржание боевых коней – всё в этом злобном свисте вражеского ветра.
«Заутре будет сеча! – звучат в ушах слова. – Будет пир воронам и волкам!»
Володислава сменил в стороже у костра Петруня. Подошёл, хлопнул по плечу, спросил шёпотом:
– Ну чё? Тихо покудова? Нощью, верно, не налетят. Не видать ни зги. Луны, и той нету. Ты ступай поспи малость. Скоро уж рассвет. Я тут посторожу.
В словах Петруни презрения и насмешки не угадывалось. Остались они там, на том берегу Днепра, на русской стороне. Здесь все одинаковы – боярин и смерд, дружинник и пешец. Цель у них одна, и враг – один.
Володислав забрался в вежу, накрылся сверху мятелией, лежал, прислушивался к странным ночным звукам. Сна не было, никак не мог он успокоиться и отвлечься. Но вот вдруг возникло перед глазами строгое лицо Болеславы, как наяву, прозвенели над ним её слова: «Остальное – потом! И кафтан тебе зашью!»
Странно, но почему-то волнение его сразу ушло, он мгновенно провалился в сон, чуткий и беспокойный, и снились ему её губы, её глаза, а ещё – тучи стрел, со свистом проносящиеся по степи.
На рассвете Петруня разбудил его, толкнув в плечо:
– Вставай, друже! Сторожа воротилась! Половцы близко!
Рати строились в боевой порядок. Молодой Владимир Глебович спешно расставлял дружинников, отдавая короткие приказы:
– Туровская дружина – на правое крыло. Глеб Юрьич, ставь своих! И ты, Глеб Святославич, такожде направо ступай! Князь Мстислав Романович! Смолян – на левую сторону веди! И ты, Мстислав Владимирыч, туда же. Воевода Тудорович! В чело галичан своих ставь! Изготовиться всем! Берендеев наперёд!
Сам князь Переяславский занял со своей дружиной место рядом с галичанами.
– Всем держаться вместе! Не рассыпаться розно! В едином кулаке стойте! Копья приуготовьте! – приказывал он громким голосом бывалого полководца-стратилата.
У Кормилитича в руках тоже оказалось копьё. Он стискивал десницей тяжёлое древко и неотрывно смотрел вперёд. На локте левой руки висел обтянутый кожей прямоугольный щит волынской работы с умбоном посередине, за спиной на портупее висел меч в сафьяновых ножнах.
