Было раннее утро, и жары ещё не чувствовалось. Медленно рассеивалась сумеречная мгла. Яркий диск солнца брызнул лучами из-за кургана. И почти в тот же миг раздался вдали стук копыт и дикий, леденящий душу рёв. На вершины соседних холмов вылетели тучи бешеных всадников в коярах[243], баданах, некоторые – в добрых кольчугах русской или азиатской работы, в аварских лубяных шеломах[244], скреплённых наверху булатными пластинами. Запели в воздухе оперённые стрелы. Ответным залпом передний ряд плотно сбившихся в кучу степняков был рассеян, но, повинуясь окрикам солтанов и беков[245], бешеные всадники рассыпались по полю и лавой, вздымая сабли, понеслись на ощетинившийся копьями строй руссов. Сшиблись, вмиг всё перемешалось впереди, линия русских прогнулась, но выпрямилась. Дружно ударили они копьями. Рядом с Володиславом дико заржал, забил копытами раненый вражий конь. Мелькнул в воздухе аркан, больно ударил по спине. Володислав пригнулся к шее коня, увернулся и тотчас, выпрямившись, упреждая повторный бросок смертоносной петли, оттолкнул половца копьём. Враг качнулся, упал, на его месте оказался другой, Кормилитич увидел злобно оскаленную рожу, выкрикивавшую какие-то, видно, злые, обидные слова, неразличимые посреди всеобщего шума. Сверкнула над головой сабля. Кто-то из ратников рядом подставил под удар щит, и это позволило Кормилитичу стукнуть половца копьём. Покатился поганый с коня, исчезла под копытами злобная рожа.
– Вперёд, други! Бей их! – вырвался откуда-то громовой голос Владимира Глебовича.
Они ударили, дружно, враз, и в середине, и на крыльях. Натиск степняков захлебнулся, лава растеклась в стороны, а руссы ударяли снова и снова, а затем так же дружно ринулись в яростную ответную атаку, понеслись бесшабашно, с остервенением и кликом. Тут уже не копья были нужны. Вырвал Кормилитич из ножен меч, ударил боднями скакуна, бросился за уходящим, убегающим врагом, охваченный общим восторгом, общей страстью и чувством, что вот, мы выдержали, выстояли, наша перемога!
Вот уже одолён курган, осталась позади зловещая каменная баба, вот несутся они по ковыльной равнине, гонят половцев супротив солнца, рубят, колют, кто-то там, внизу, вздымает руки, сдаётся в полон. А солнце поднимается всё выше и выше, палит, пот заливает глаза, жара стоит над степью. Летят стрелы. Рядом с Володиславом падает, поражённый стрелой, молодой переяславский ратник, валится с седла наземь, широко расставив руки, вот другой с размаху вонзает в спину уходящего степняка сулицу. Половец, взвизгнув от боли, летит вбок, в сухую, громко шуршащую траву, и скачут они дальше, гонят орду по степи.
Время бежит, казалось, с такой же бешеной скоростью, как и они сами. Вроде вот только что начали они преследовать убегающего врага, а уже князь Владимир громким окликом велит всем остановиться.
– Прекратить погоню! – взывает он, размахивая мечом.
Рослый, в золочёном шеломе с наносником, в красном корзне поверх дощатой брони, на вороном могучем коне, грозно высится Владимир посреди поля.
– Всем собраться на холме! – указывает он прямой рукой с мечом на очередной долгий увал, лениво раскинувшийся посреди ковыльных зарослей.
Словно сжимающаяся пружина, русские рати останавливают свой бег и спешат ввысь по склону.
– Вертаемся назад, к полкам, к Орели! – велит Владимир. – Порядок сохраняйте, держитесь вместе, как определили! Мало у нас сил, а к поганым ещё подмога идёт! Станем за рекою, будем ждать князя Святослава с киянами!
Дружины отступили назад, уходили столь же быстро; тем же намётом мчались, развевая на ветру гривы, боевые скакуны.
Уже минул полдень, когда достигли они Орели. После недолгого совещания решено было перейти реку и остановиться на левом, высоком, берегу. Оттуда удобней было и наблюдать за перемещениями половцев, и стрелы пускать, и натиск вражеский отразить будет гораздо легче.
Наступил вечер, воины разводили костры, перетащили в новое место лагеря обозы, жарили на огне полти[246] мяса. Быстро сгустились сумерки, настала звёздная степная ночь, задул с реки ветер, холодный, злой, словно половец. Вокруг стана рассыпались сторожи, в ночь за реку по приказу князей ушли, прячась в траве, берендеи, хорошо знающие в степи каждый бугорок и чуявшие любой шорох.
Князья собрались на совет в шатре у Владимира Глебовича. Кормилитич как знатный галицкий боярин был среди прочих приглашён на совещание. Сидели на кошмах, скрестив под себя ноги, говорили, спорили, порой жарко, думали, как им теперь быть.
Оба Мстислава, Романович и Владимирович, предлагали немедля идти на соединение с киевской ратью.
– Не устоять нам! Много сил у поганых! – заявляли они веско.
С ними согласен был и воевода Тудорович.
Владимир Глебович согласился лишь с тем, что Святославу и Рюрику надо послать гонца.
– Пусть шлют подкрепление! А уходить отсель, тыл, спину ворогу казать – не годится сие! – шумел переяславский князь.
– Се верно! – Его поддержали Глеб и Святополк Юрьевичи.
Особенно решителен был Святополк – могутный, широкий в плечах богатырь.
