…Володислав воротился в женин терем, на ласки необычно весёлой Звонимиры не ответил, сказал, что сильно устал. Ночь он провёл почти без сна, беспокойно ворочаясь. Когда же наконец заснул, разбудил его какой-то непонятный шум под окнами. Оказалось, уже наступил день, по-осеннему тусклый, хотя и вырывалось из-за туч и светило неяркое печальное солнышко.
– Что там? – Володислав со странным чувством тревоги выбежал в сени.
Знакомый молодой княжеский гридень спешил ему навстречу.
– Беда, боярин! Княжна Болеслава сей нощью померла!
Словно стрелой пронзила Кормилитича злая весть. Пошатнувшись, он едва не упал.
– Что молвил ты?.. Повтори, – потребовал он тихим, срывающимся голосом.
…Возле покоев княжны собралась толпа притихших, ошарашенных бояр, большинство из которых вчера веселились на пиру. В палате мерцали лампады, монахини в чёрных одеждах читали молитву. Князь Ярослав, скорбно потупившись, стоял тут же. Рядом с ним в беззвучном плаче, уронив голову на мужнино плечо, содрогалась княгиня. Владимир сидел на лавке, весь опухший от пьянства и, кажется, просто мирно подрёмывал.
«Вот свинья!» – Володислав в эти мгновения готов был его убить.
Самого Кормилитича то грызло отчаяние, то вдруг становилось на душе у него уныло и пусто, то хотелось бежать отсюда, броситься куда-нибудь в тёмное место, на сеновал, зарыться лицом в колючее сено и разрыдаться от горя.
Болеслава лежала в гробу с бледным, восковым лицом. Вроде она, а как будто и не она вовсе. Не верилось Кормилитичу, не укладывалось у него в голове никак – вот накануне ещё так весело смеялась, хохотала от души, а теперь…
Нет, более быть здесь и смотреть на это мёртвое лицо он не мог. Тихо вышел Володислав из покоя, спустился со ступеней винтовой лестницы, шатаясь, побрёл мимо двора, вдоль ограды и через улицу к себе домой.
Звонимира встретила его исполненной презрения усмешкой.
– Ну что, проводил любезную свою? – спросила она.
– Что молвишь? – не понял сразу Кормилитич.
Только глянув на хищную улыбку жены, заподозрил он неладное.
– Подойди-ка, поглянь сюда, – подозвала его Звонимира к столу.
Она протянула мужу пергаментный свиток.
– Противень[252] грамоты, – объяснила с той же полной презрения усмешкой боярыня. – Завещаю я сёла и деревни свои монастырю Святого Иоанна Крестителя. Вот подпись моя, вот печати.
– Ты чего? Зачем?
– А затем, чтоб берёг ты меня, дорогой муженёк, и хранил, яко зеницу ока. Я ведь добрая. Могу грамотку-то сию и переписать на тебя. Еже пойму, что ты мя любишь, жалеешь, спишь со мною, заботу обо мне, сирой, имеешь.
– А я разве повод какой дал? Не любил тебя?
– Нет, Володислав! – закачались, заблестели в ушах рубиновые серьги. – Ты её любил!
– Полно тебе! Загадками говоришь!
– Не морочь голову! Будто не догадался! Так вот знай: я её на тот свет спровадила! Яд в вино франкское положила давеча на пиру!
– Чего?! Ах ты, дрянь! – Володислав замахнулся на неё было, но опустил руку, обмяк, обхватил руками голову. Он бессильно повалился на мягкую скамью и застонал от отчаяния.
Звонимира, глядя на его мучения, неожиданно истерично расхохоталась, и смех её был какой-то каркающий, старушечий.
– Ты что наделала, ведьма?! – воскликнул Кормилитич. – Вовсе разума лишилась, что ли?!
– Я-то как раз и не лишилась. А ты вот, видно, в объятьях княжны голову-то и потерял! – Звонимира села напротив него.
В платье голубой парчи, доходившем до пят, как всегда, нарумяненная и набелённая, с тонкими устами и небольшим прямым носиком, стройная, она была сейчас довольно хороша, несмотря на свои лета.
– Дура ты! – продолжал сокрушаться Володислав. – Я ить чрез Болеславу сию возлететь мог, яко сокол в небеси, первым человеком в Галиче стать! А может, и на стол княжеский воссесть. Говорил же: сын я Владимирки Володаревича! От греха его с матерью моей, Млавой, родился!
– Ха-ха-ха! Князь сыскался, тож мне! – с издёвкой промолвила Звонимира. – Скажи кому, дак али засмеют, али прибьют за слова такие, по Ярославову повеленью! Сидел бы уж лучше да помалкивал! Князь!
Она снова хохотала, высмеивала его. Володислав скрипел в бессильной злобе зубами, кусал тонкие вислые усы, плевался с досады.
Что с ним сейчас творится, сам до конца не понимал. Отчаяние и горечь утраты куда-то схлынули, ушли, вспоминалось лишь, как презрительно называла его покойная Болеслава байстрюком, как расстроила она дело с дочерью Коснятина, как из-за неё, по сути, попал он в поруб.
«А ведь она права, моя жена», – простучала в голове скользкая, гадкая мыслишка. И тотчас сменил её змейкой пробежавший по спине страх.
Володислав, к изумлению Звонимиры, резко вскочил на ноги.
– Ежели ты её отравила, сие откроется. У умерших от яда тело чернеет. Сразу подумают на нас, на меня с братьями! На меня в первую голову! Ну-ка, сказывай, сказывай вборзе, дурочка моя, кто тебе яд дал?! Еже жить хочешь, заклинаю, говори! Иначе всех нас князь под замок посадит, в порубе сыром окажемся! Я тамо посидел, я ведаю, каково оно, в яме вонючей от хлада дрожать!
