Разговоры такие и непомерная похвала раздражали Ярослава, он через силу деланно улыбался, тянул из чары вино, а на душе становилось противно, гадко. Всё чаще стал вспоминать он прежних своих друзей. Те были искренни, не то что нынешние подхалимы. Но верный друг и слуга Избигнев уехал в дальнее Залесье, в Суздаль искать свою жену и сына. Да, Ивачичу здорово не повезло. А как бы пригодились сейчас его разумные советы. Старый Шварн Милятич, перешедший к нему на службу от Давидовича, помер прошлым летом. «Мирно скончал живот[174] свой», – писали о таких, как он, в летописях. Семьюнко – тот, кажется, обиделся на Осмомысла. Верно, надеялся на посадничество в Бужске, а получил сию должность брат Настасьи, Лука. Хотя злиться Семьюнке на него, Ярослава – грех. Николи ранее не обижал князь товарища своих детских лет. Теперь вот отстранился, отошёл в сторону от больших державных дел Красная Лисица, и не хватало Ярославу, ох как не хватало его лукавой изворотливости! Что эти Чагровичи?! Обступили его, обложили благодаря необычайной Настиной красоте, мнят себя баловнями судьбы, вершителями державных дел. И никуда от их алчности, их властолюбия было Ярославу не деться. Закрывал глаза, не хотел заезжать в отданные им в держание волости, хотя чуял – творятся там беззакония. И всё из-за неё, Насти. Не мог, не мог никак оторваться от её колдовских чар, от пронзительных очей «белой куманки», от её дикого очарования. В её жарких объятиях забывал обо всём ином. Где-то в глубинах души сидело, таилось: нельзя так! Погубишь – и её, и себя, и землю свою! Разве правильно это всё? Отмахивался, отгонял прочь, как муху назойливую, мысль эту, топил в глубинах женских глаз-омутов. Думалось порой: ну, порвёт он, допустим, с Настасьей. Так ведь сын растёт малый. Сына-то куда девать? Это первое, главное. А во-вторых, что тогда ему, Осмомыслу, делать? К Ольге, что ли, возвращаться?! Смешно даже. Он с одной стороны от неё ляжет, а Зеремеевич – по другую. И будут по очереди ласкать похотливую, полную немереной страсти дочь Долгорукого! Глупость экая лезет в голову!
Стоял октябрь, месяц на Галичине ещё тёплый. Днестр в эту осень, слава Христу, не особо разливался, не выходил из берегов, хоть и ярился обычно, и грозил недоброй пенной волной. Было сухо, под ногами громко шуршал жухлый палый лист.
Гонец из Северы примчался прямо на ловище. Конь у него был свежий и быстрый, видно, сменил в Галиче. Из дорожной сумы он достал грамоту с вислой печатью. Сразу узнал Ярослав Фросин красивый почерк. Сам учил когда-то дочь грамоте, показывал, как следует держать перо, не жалел для детских почеркушек даже драгоценный пергамент.
Дочь сообщала о том, что в восьмой день месяца октемврия разрешилась от бремени сыном. Ребёнка назвали в честь прадеда Владимиром, при крещении же получил он имя Пётр в честь святого апостола.
Весть была радостная. Ещё приятней было то, что Фрося отписала ему, а не матери. Помнит, верно, как, выбирая свободный час-другой, возился он с ней маленькой, учил сперва читать, затем писать, как отвечал терпеливо на нескончаемые вопросы любопытной девочки. И ещё было хорошо, что не ставила ему дочь в вину случившееся с ней в уграх унижение, что счастлива она ныне в браке с князем Игорем. Но вместе с тем было немного грустно: Фрося – оторванный кусок, живёт она далеко от отца, на Черниговщине, а там совсем иная жизнь протекает, совсем иные нравы, иные страсти бурлят. Неведомый, далёкий мальчик родился в Севере, в беспокойном краю степного пограничья, где густые колки перемежаются с бескрайними полями. Вырастет – и знать он мало что будет о своём далёком деде, живущем где-то за лесами и реками, держащим иной стол, вдали от стычек с половецкими разъездами, погоней, скачек бешеных, бряцанья оружием. А может, сложится по-другому совсем судьба Владимира, может, здесь, в Галиче, доведётся ему вкусить горького хлеба боярских крамол и заговоров. Бог весть.
…Ветер освежал, приятно обдувал разгорячённое быстрой скачкой лицо. Ярослав спешил в Галич. Сколько раз нёсся он по этому шляху, лениво спускающемуся с Карпатских гор, бегущему затем через холмистую равнину мимо буково-дубовых рощ и выводящему прямиком к обитым сверкающей на солнце медью Немецким воротам! Едва ли не каждый камень здесь знаком ему. Вот по правую руку промелькнул древний курган – Галичья гора, за нею протянулся глубокий, густо поросший орешником овраг. На дне его журчит ручей с целебной мутноватой на вид водой. По соседству шумели золотой листвой могучие дубы. Шлях сужался, змеился сквозь густую рощу, перебегал со взлобка на взлобок, потом шёл по ровному берегу Луквы.
Впереди засверкали на солнце свинцовые купола галицких соборов. Шлях резко метнулся вправо, полетел вверх по склону. В осенней пыли скрывались мазанки окологородья.
Кончалось время забав и короткого отдыха. Ждали Ярослава приёмы послов, разборы судебных тяжб, совещания с боярами. Жизнь его двигалась, словно быстро вращающееся колесо. Лето сменяла осень, осень – очередная зима с порошами и метелями.
