– …Давно не живу с ней, – тихо говорил, тупя взор, князь, – и с каждым годом, с каждым днём всё сильней становится злоба её. Только и слышу крики, ругань, слова поносные. Ты скажешь, в Анастасии здесь дело, в любви моей. Да разве в этом лишь?! Анастасия ни при чём. То наши с Ольгой дела. Издавна началось, ещё когда обручили нас отцы наши. Союзили Суздаль с Галичем, вот и учинили свадебку. Сговорились во время очередного похода, ударили по рукам, стойно купцы. А я теперь двадцать лет с лишним мучаюсь.
– Скажи, князь, княгиня изменяла тебе? – неожиданно спросил Марк.
– Было дело. Ну да ведь и я не ангел. Не в изменах суть, а в том, что едва друг дружку терпим. Вот и позвал тебя. Подумать хочу, как бы мне с Ольгой развестись.
– То, княже, дело вельми тонкое и многотрудное! – Священник вздохнул. – Что присоветовать могу? Вот ежели б токмо… Ежели бы княгиню постричь…
– Силою её, что ли, в монастырь заключить? – Ярослав криво усмехнулся. – Так каков я после этого буду, что обо мне станут говорить?
– Не ты первый, княже, не ты и последний, – тихо пробормотал Марк. – А люди… Что люди? Пошумят, успокоятся. Хуже, что владыка у нас, отец Козьма, может что лихое створить. Вельми тебя не любит. Но Козьму я на себя возьму. Одно скажу, княже: быстро всё содеять надобно, ежели на то решишься.
– Но грех ведь! Ольга не захочет. Нет, нет, не то что-то мы с тобою болтаем. Худо задумали. – Князь закрыл ладонью лицо и потряс головой.
– Иного не дано… А вот тако жить, во вражде – то грех больший, нежели развод. И потом, не ты гневаешь и крики в тереме учиняешь, но супруга твоя. Ей покаяться надобно. А какое для покаянья есть место лучшее, нежели монастырь?!
Говорил молодой священник елейным голосом, отчего на душе у Осмомысла становилось легче. Словно тепло растекалось по его телу. Но всё же он ещё не отваживался на решительный шаг. Столь важное дело надо было тщательно обдумать. Он отпустил Марка и долго молча сидел у печи, глядя на горящие поленья.
Он понимал, что пресвитер был отчасти прав. Но всё равно… Их с Ольгой соединил в Киевской Софии Бог, и выходит, что готов он сейчас идти супротив Божьей воли.
Опять была жаркая молитва перед иконой Богородицы, и не было ответа на страстную слёзную мольбу. Ярослав ждал, не торопил события. И пока не спешил он, теряли терпение и начинали действовать тайные его вороги.
Глеб Зеремеевич явился к Коснятину в дом поздним вечером, в сумерках. Сухо облобызал тётку свою, боярыню Гликерию, чмокнул в щёку двухродную сестру, от трапезы обильной отказался, молвив, что имеет к дяде некое срочное дело.
Когда остались Глеб с Коснятином вдвоём в горнице боярского терема, молодой сын Зеремея, опасливо оглядевшись, с беспокойством прошептал:
– Худые слухи бродят по хоромам княжьим, дядя Коснятин. Проведал откуда-то князь, будто сговор ты имел с Давидом Ростиславичем, когда под Вышгород в помощь покойному Мстиславу полки водил. И что немало сребра тебе Давид заплатил. И что грамотку явил ты подложную, от княжьего имени…
– Откуда, кто сведал?! – злобно рявкнул, брусвянея[177] от ярости, Коснятин. – Лжа то! Кто сие измышляет?! Ну, отвечай!
– Да не кипятись ты тако, дядюшко! Ясно, кто погубить тебя хощет. И не токмо тебя одного. Чагровичи с Настаской своею – вот они, вороги наши. Они и сведали. Всюду у Чагра соглядатаи, всюду людишки расставлены. Муха не пролетит.
– Чагровичи, говоришь?! – Коснятин стиснул руки в кулаки. – Что ж, отольётся им! Да, Глеб, худую ты весть принёс. Спешить нам надобно, опередить Чагра и свору еговую! Тотчас кликнуть велю отца твоего, Вышату да Василия Волка. Да, и Филиппа Молибогича. Обижен боярин, обошёл его князь милостью. Тысяцким галицким кривого Евстафия поставил.
– У меня, дядюшко, ещё одно есть известие. Холопка одна принесла, услыхала от Настаскиных прислужниц, – остановил его Зеремеевич. – В общем, хощет князь Ярослав княгиню Ольгу в монахини постричь. После того как помер в Киеве Глеб Юрьевич, не боится Ярослав, что заступятся за княгиню её братья. Вот и…
– Что ж сразу о том не сказал?! – воскликнул оживившийся вдруг Коснятин. – Надо мне тотчас ко княгине идти! Оповестить её…
– Может, я её оповещу? Ты ежели на княж двор заявишься, лихо тебе створить могут… А меня пустят? – Глеб криво ухмыльнулся.
– Не вздумай без меня толковать со княгинею! Испортишь токмо всё! – гневно прикрикнул на него Коснятин. – Самому мне надобно с ею перемолвиться. Есть у меня одна задумка.
– Какая же, дядя?
– Тебе до поры до времени ведать то не к чему! – резко осадил не в меру любопытствующего племянника Серославич. – А бояр созову. Нынче же. Сожидать нам более нечего!
– Прости, дядя! – Глеб неожиданно зарделся. – Тут… Слыхал я… Князь на сей седьмице в Теребовлю отъезжает. Дела тамо у его какие-то. Собор, что ли, возводить замыслил. Вот бы… Ко княгине я тя сопроводить бы мог…
– Вижу, ты не дурак! – похвалил молодого человека боярин. – Всё выведал, чертяка!
Он неожиданно громко рассмеялся.
