Зеремеевича при виде поднесённого креста прошиб холодный пот. Дрожа от страха, он всё же овладел собою и приложился устами к холодному серебру. Ох, как не хотелось Глебу целовать этот зловещий крест! Он был молод, и мало ли как могла повернуться в будущем его судьба. Теперь же он оказался связан по рукам и ногам с порядком поднадоевшей ему стареющей княгиней и её капризным и развратным сыном. Немного успокаивало одно: Коснятин велел ему покуда оставаться с отцом в Галиче. В Польшу он не поедет, а потом… Бог весть. Нечего было о том и думать.
Они вышли из врат церкви и вскоре расстались, уговорившись за следующий день наскоро собрать пожитки и на рассвете восьмого марта уехать из Галича.
Надо было спешить. Стуча каблуками сафьяновых сапог, Ольга быстро, как в молодости, сбежала вниз по ступеням крутой винтовой лестницы. Коснятин с Глебом, пару раз оглянувшись ей вслед, торопливо пошли по заборолу в сторону ворот.
Владимира, хмельного с утра, Ольга застала с очередной смазливой холопкой. Девушка из литовских земель, почти не говорившая по-русски, совсем недавно была куплена дворским[179] у какого-то волынянина на торгу.
– Встань! Стыд! – прикрикнула княгиня на сына.
Владимир нехотя стал надевать порты, холопка же, почуяв лихое, испуганно забилась в угол.
– Дрянь бесстыжая! – Ольга с размаху хлестнула её по щеке, затем в ярости стала бить в грудь, в живот. Литвинка визжала, кричала что-то на своём языке, упала на колени, закрываясь от беспорядочно сыпавшихся ударов.
– Оставь её! – Владимир кое-как оттащил несчастную от гневавшейся матери.
– Олух! – обратила теперь недовольство своё Ольга на сына. – Хочешь, чтоб, глядя на пьянство твоё и блуд, вовсе отец тя стола лишил?!
– Да он мя… и без того… лишит! – Владимир громко икнул.
– Дак что, ты ручки сложишь и такожде пьянствовать будешь?! – Багровея от злости, Ольга топнула ногой и вдруг, не выдержав, всхлипнула и завыла от обиды и боли. – Тебя растила, о тебе едином заботу имела, надеялась: вырастет сын добрый, матери в старости опорою станет! А ты! Пьянь! Блудодей! Какой из тя князь?! Дубина!
– Да полно тебе попусту голос надрывать да слёзы лить, – с мрачным видом заметил Владимир. – Ты ступай! – обернулся он к холопке, и когда та стрелой выпорхнула из покоя, устало опустился на край постели.
– Не во мне дело – в полюбовнице отцовой. И в робёнке, ею рождённом. Из-за них вся суета, – раздумчиво заметил княжич.
– Вот-вот, – закивала Ольга. – В кои веки раз толковую речь от тя слышу. И скажу тобе, сын, тако. – Она вытерла слёзы и села напротив Владимира, грузная, похожая на медведицу в своей бобровой шубе. – Бежать нам надобно их Галича. Да, бежать, – повторила она, глядя на недоумённое лицо сына. – Отъезжаем восьмого числа, на рассвете, рано утром. Вина боле не пей, по девкам не шастай. Коли сядешь в Галиче, любая у твоих ног будет. А покуда… не наше время, сын. Верно ты сказал: Настаска и выродок её – вот зла всего корень!
– И куда ж мы побежим? И чего ради бежать нам? – Владимир развёл руками.
– Хочешь, чтоб отец тя в поруб заточил?! Он ить тя не любит вовсе.
– А правда, мать… Говорят вот… Ну, будто не его я сын? – неожиданно спросил Владимир.
– Кто такую лжу молвил?! – Тотчас повысила голос княгиня. – Ведаю, ходят такие слухи по Галичу. Дак то Чагровичи и иже с ними их распускают! Не верь, сыне! Ярославов ты сын, и самый что ни на есть законный, во браке православном рождён. Не то, что Настасьич. И за тя, сын, бояре горою встанут. Не потерпят они над собою сына княжьего от наложницы!
– Ну, что ж. Выходит, собираться надобно. Куда отправимся-то?
– К ляхам. Ко князю Мешко.
– Ага, тако, стало быть. И далее как?
– Тамо поглядим. С нами боярин Коснятин Серославич будет, ну и другие бояре тож. А иные тут останутся, будут ждать часа удобного, чтоб Настаску и родичей её… – Она спохватилась и замолкла, а после, неожиданно усмехнувшись, добавила: – Ты жену свою Болеславу не позабудь с собою в возок сунуть. Скажи: кататься, мол, повезу.
– Да на что мне сия полоротая?
– Надобно тако, сыне. Нечего Святослава Черниговского раздражать. Говорила тебе о том не един раз. Ну, пойду я. А ты готовься давай. Скарб вели собирать, пожитки. Всем говори, что на охоту собираешься большую. Токмо самые верные пускай правду знают.
Княгиня вышла из покоя. Владимир, тяжело вздыхая, почесал кудлатую голову. Ехать в гости к ляхам совсем не было желания. Накануне заприметил он на улице красивую молодую жёнку и воспылал неутолимым желанием затащить её к себе в постель. Жёнка оказалась супругой попа из надвратной церкви Благовещения. Попадья! От этого она стала ещё желанней! С попадьями доселе Владимир ещё не знался. А ещё была одна красовитая девка из житьих, Фотинья. Было уже, притиснул её к себе в тёмном переходе отцова терема, дак внезапно как вскрикнула девка, куда-то во тьму указала, зенки вытаращила, возопила: «Гляди, гляди, княжич!» И покуда он оборачивался, проскользнула в единое мгновенье у него под рукой да убежала. Ловкая девка сия Фотинья. А он, Владимир, ловких любил.
