Стало гадко, мерзко. Подумалось вдруг: и вот из-за неё он, галицкий князь, разрушил свою семью, из-за неё судачат теперь о нём кумушки на базаре, из-за неё недовольны им многие бояре! Да стоит ли она того?!
Ночь он просидел без сна, не понимая, что же с ним творится, что происходит. Жизнь его будто раздваивалась, разваливалась напополам. С одной стороны была Русь Червонная, с её богатыми рольями, городами, полноводными реками, людьми, были честь и слава его, Осмомысла, а с другой была женщина неописуемой красоты, яркая, страстная, такая, каких ещё не было на белом свете и, он точно знает, никогда не будет. И был сын от неё, маленький мальчик, сейчас мирно спавший в кроватке, окружённый заботливыми няньками.
И что делать? Как жить ему теперь? Одна мысль стучала в голове: воротить надо жену и сына, послать к ним, убедить. Пусть всё останется, как прежде. Пусть Ольга с кем хочет живёт. Пусть гуляет себе Владимир, пусть шляется по кабакам. Он, Ярослав, сам выберет, кому завещать галицкий стол. Он хотел сохранить и честь свою, не дав повода для вражды и слухов, и Настю, и Олега! Понимал в глубине души, что это невозможно, но гнал эту разумную мысль прочь, весь пребывая во власти несбыточного желания.
…Наутро в Познань отправился во главе небольшого отряда служивый князь Святополк Юрьевич. Должен он был уговорить Ольгу вернуться в Галич.
– А прав ить князь. Чего мы: чужое на себя напялили и ходим тут, красуемся! – покачала головой Фотинья, когда подружки остались одни в своей светлице.
Она села перед круглым серебряным зеркалом, глянула на себя. Опёрлась о стол локтями, положила под подбородок руки в дарёных рукавицах, провела сафьяновым перстом по вздёрнутому своему носику, задумалась, вдруг спросила Порфинью:
– Тебе вот кто из ближников княжьих по нраву? За кого б пошла?
– Я… мне… – Порфинья зарделась от смущения и, наконец решившись, поспешно выпалила: – Яволод Кормилитич мне по нраву. Да токмо не глядит он в мою сторону вовсе. Серьёзный весь такой, занятой.
– А брат его, Ярополк, как тебе?
– Да никак.
– Ну, а княжич Владимир?
– Противный он! – Порфинья поморщилась. – От его кажен день божий вином прёт!
Фотинья кивнула, соглашаясь с мнением подруги.
– Ну, а тебе кто люб? – полюбопытствовала Порфинья.
– Мне? – снова потёрла девушка свой носик, улыбнулась и ответила с весёлым задором: – А мне постарше мужи по нраву. Такие, как князь наш.
– У князя Настаска есь.
– Дура она, Настаска сия! Под себя токмо гребёт. Пользуется княжой милостью. А князь – он человек тож. Его любить надо, а не просто так…
– А давай, Фотинья, оставим у ся рухлядь дарёную! И я плата оба, и ты рукавицы сии! Видно, по любу они те. С рук не сымаешь ходишь.
– Николи вещицы таковой не имела. Пото и любуюсь. Но воротить надобно. Не воровки ж мы с тобой, чужое таскать. Вот замуж выйду, первым делом попрошу мужа свово такие же справить, с бахромой, долгие. А топерича… Нет, Порфинья, нет.
Фотинья решительно сорвала рукавицы с рук.
…Рухлядишку девушки воротили княжескому ключнику, и стало им обеим после этого на душе отчего-то легко и радостно.
Надышавшись в пути сыростью польских болот, Ольга занемогла. В Познани она с трудом выбралась из носилок и доковыляла до отведённого ей покоя в каменной башне замка. Верные холопки разоболочили госпожу, уложили её в мягкую постель, дали испить горячего молока с мёдом. Княгиню бросало в жар; она тяжело, с хрипом дышала.
Один раз явился к ней князь Мешко, отвесил церемонный поклон, поцеловал руку, назвал «дорогой гостьей». Молодая супруга его, немка, племянница германского императора Фридриха, изредка навещала болящую. Маленькая, подвижная, чернявая, она чирикала, стойно воробей, по-немецки. Ольга, ничего не понимая из её слов, в ответ слабо улыбалась и благодарила. Спасибо, хоть не забывают её вовсе.
Кроме холопок, каждодневно просиживала у ложа болящей по многу часов Болеслава. Она поила Ольгу настоем целебных трав, говорила, что в скором времени княгиня непременно поправится. Ольга как-то совсем иначе, по-новому взглянула на сноху. Вроде не столь уж и уродлива Болеслава и не так уж и с мышью схожа. Ну, нос длинный и острый, ну, пушок чёрный над верхней губою, ну, худа, костлява излиха. Зато мила, ласкова, заботлива. Голосок тонкий нежность и сочувствие источает, льётся ручейком, исцеляя пораненную Ольгину душу. Легче становилось княгине, когда рядом была сноха.
А вообще, что-то в ней, дочери Долгорукого, будто надорвалось внутри. Куда-то и гнев подевался, и извечное раздражение последних лет, и злость пропала. Наступило какое-то безнадёжное тихое умиротворение, хотелось вот так лежать и ничего более не слышать – ни об Осмомысле, ни о Настаске, ни о том, что творится сейчас на Руси.
…Святополк, весь забрызганный грязью, прибыл в Познань явно не ко времени. Изложив Ярославово предложение, он терпеливо дожидался ответа. Ольга сказала, что должна посоветоваться со своим сыном и с боярами.
Она уже понемногу начала вставать с постели, ходила, опираясь на посох или на плечо снохи.
