Позднее, когда начал моросить дождь, они поели в «Дюна 17» фрикаделек с луковым соусом и капустой. Веллеру было почти стыдно за то, что ему так вкусно.
Анна Катрина запихнула в себя все без остатка, словно ей было совершенно все равно, что это за еда и какой у нее вкус. Ей просто нужна была энергия. Много, очень много энергии.
В четыре часа они ехали на узкоколейке к паромам. Уже стемнело, и после захода солнца место обрело сказочную, загадочную атмосферу. Хотя на улице было холодно, Анна Катрина не захотела сидеть и пить чай внизу, а предпочла стоять на палубе и чувствовать ветер.
Серкан Шмидтли, сын турчанки и швейцарца из кантона Ури, с самого рождения жил в Северной Германии. Родился в Веенере, пошел в школу в Эмдене, и в конце концов стал кем-то вроде крестного отца Вильгельмсхафена. Между Доллартом и Ядебузеном едва ли заключались наркосделки, при которых он не входил бы в долю, если только сам их не организовывал.
Он снабжал мотоциклетные клубы, русские банды предпочитали с ним договариваться, швабы боялись его гнева. Власти предоставляли ему свободу действий, потому что он обеспечивал нечто вроде природного равновесия и всегда придерживался правил игры: никаких наркодилеров на школьных дворах и никаких трупов наркоманов в его зоне продаж.
Рассредоточенность сцены позволяла ограничивать наркомафию и держать в страхе банды из Китая, Украины и России.
Серкан Шмидтли оказывал полиции некоторое содействие. Он передал правосудию грабителя ювелирного магазина, который открыл безумную стрельбу прямо на улице, практически на золотом подносе. Такие люди только мешали вести дела.
Тем временем Серкану Шмидтли уже исполнилось пятьдесят восемь. Он сидел в инвалидной коляске. У него были живые лучистые глаза, и он мог решить большинство задач в уме быстрее, чем его сотрудники с помощью своих мобильных.
Даже хотя он больше не чувствовал ног и был парализован практически по пояс, он по-прежнему любил женщин с широкими бедрами. Женщин с меньшим размером одежды, чем 48–50, он просто не признавал. Они были для него девочками.
И сиделку он себе искал по размеру таза. Петра Виганд стала для него абсолютной звездой. Она весила как минимум сто килограмм, носила белый халат с черными чулками и была единственной радостью для глаз Серкана. Он переписал в ее пользу свое завещание. Его кончина должна была сделать ее богатой женщиной, но она этого не знала, потому что его бандитской душе было спокойнее, когда никто не видел выгоды в его смерти.
Официально он платил ей две тысячи евро в месяц, тринадцать раз в году. Он знал, что это не слишком много, и потому каждый месяц доплачивал ей небольшую сумму. Иногда пятьсот, иногда шестьсот евро, в зависимости от положения дел и его настроения.
Он всегда клал деньги за целлофан коробки шоколадных конфет. Таков был их маленький ритуал. Конфеты лежали на столе, и она каждый раз радовалась им, словно совершенно не ожидала подарка, и он должен был минимум два раза заверить ее, что ей это совершенно необходимо, а она минимум два раза отвечала, что это все совершенно необязательно. Потом она разрывала целлофан, с треском сминала прозрачную упаковку и клала комок на стол, где он начинал шевелиться, как живой, и медленно разворачиваться.
Она прятала деньги, не пересчитывая. Нет, не в кошелек. Серкан подозревал, что у нее вообще не было ничего подобного. Скабрезным движением, которое он так любил, она засовывала купюры в бюстгальтер. При этом она на него многозначительно смотрела. Потом демонстративно съедала конфету, прежде чем положить еще одну ему в рот. И для него, владельца пяти ночных клубов, имеющего долю в доброй дюжине борделей, это было высшим эротическим наслаждением.
У Шмидтли было еще четыре другие сиделки, но Петра Виганд стала его любимицей. Прямо у нее на глазах он дал пощечину одному из своих накачанных телохранителей, а потом уволил его – за то, что тот назвал ее «жирной задницей». С тех пор его персональные охранники, которых он называл «своими рыцарями», обходились с ней как с принцессой.
Они с Петрой часто сидели рядышком в гостиной у камина и смотрели на огонь, как старая семейная пара. Они слушали радиопьесы. У него была обширная фонотека, не меньше двух тысяч постановок. Он не любил быстрые, яркие картинки в телевизоре. Утверждал, что они убивают его фантазию. По телевизору он любил смотреть новости и иногда политические дискуссии, но истории предпочитал слушать. Было несколько чтецов, которых он особенно ценил. Катарина Тальбах, Йоханнес Штек, Кристиан Рудольф и Роберт Мисслер. Эти голоса были его любимыми.
Он часто слушал с закрытыми глазами. На печке для ног стоял чай, в комнате пахло миндальным печеньем и ванилью, и никто не отваживался ему помешать. В комнате могла находиться только Петра Виганд.
