– Ничего не говори об участии в этом деле моей жены, пока полиция не начнет официально тебя допрашивать. Это будет позже. Тогда ты расскажешь им все.
– Но почему? – спросила она.
– Просто ради меня и моих детей. Пожалуйста, Триша.
Она снова кивнула, и он поцеловал ее в лоб.
– Ты хорошая храбрая девочка, – сказал он и оставил ее.
Шаса вернулся во внутренний кабинет. Полицейские столпились вокруг Мозеса Гамы. На него уже надели наручники, но он поднял голову и на мгновение уставился на Шасу. Это был пылающий взгляд, темный и полный ярости. А потом его увели.
Теперь в кабинете стало людно и шумно. Санитары скорой помощи принесли носилки. Врач, член парламента, вызванный из зала, осматривал лежавшего на спине Блэйна, но теперь он встал, качая головой, и жестом велел санитарам забрать тело Блэйна. Охранники в форме под надзором Манфреда де ла Рея уже собрали обломки передатчика и начали прослеживать, куда уходит провод.
Тара сидела в кресле за письменным столом Шасы и тихо плакала, уткнувшись в ладони. Шаса прошел мимо нее к стенному сейфу, спрятанному за одной из картин.
Набрав комбинацию замка, он открыл стальную дверцу, закрывая сейф своим телом. Шаса всегда хранил там три тысячи фунтов наличными на всякий случай. Распихав пачки банкнот по карманам, он быстро перебрал стопку паспортов их семьи, пока не нашел паспорт Тары. Потом снова запер сейф, подошел к Таре и заставил ее подняться с кресла.
– Шаса, я не…
– Помалкивай, – шикнул он на нее.
Манфред де ла Рей посмотрел на него с другого конца кабинета.
– Она слишком потрясена, – сказал ему Шаса. – Я отвезу ее домой.
– Возвращайся, как только сможешь, – кивнул Манфред. – Нам нужно будет сделать заявление.
Все так же крепко сжимая руку Тары, Шаса стремительно вывел ее из кабинета и повлек по коридору. По всему зданию звенела пожарная тревога, члены парламента, служащие и гости потоком хлынули из главных дверей. Шаса присоединился к ним; и как только они с Тарой очутились снаружи, он повел ее к «ягуару».
– Куда мы направляемся? – спросила Тара, когда они тронулись с места.
Она подавленно сжалась в комочек в глубоком сиденье.
– Если заговоришь со мной еще раз, я могу потерять терпение, – жестко предупредил он ее. – Возможно, я не смогу удержаться, чтобы не придушить тебя.
Она не проронила ни слова, пока они не добрались до аэропорта Янгсфилд и Шаса не затолкал ее в кабину серебристо-голубого «москита».
– Куда мы направляемся? – повторила она, но Шаса проигнорировал ее, готовя самолет к полету и выводя его на взлетную полосу.
Он ничего не произнес до тех пор, пока они не набрали высоту и не полетели прямо и ровно.
– Вечерний рейс в Лондон из Йоханнесбурга – в семь часов. Как только мы сможем связаться с ними по рации, я закажу тебе место, – сообщил он Таре. – Мы доберемся туда примерно за час до вылета.
– Я не понимаю… – прошептала Тара в кислородную маску. – Ты помогаешь мне сбежать? Я не понимаю почему.
– Во-первых, ради моей матери. Я не хочу, чтобы она знала о том, что ты убила ее мужа… этого ей не пережить.
– Шаса, я не…
Она снова заплакала, но не пробудила в нем ни капли сострадания.
– Заткнись, – сказал он. – Я не желаю слушать твое нытье. Ты никогда не сможешь понять всей глубины моих чувств к тебе. Ненависть и отвращение – слишком мягкие слова, чтобы их передать. – Он перевел дыхание. Затем продолжил: – А во-вторых, я делаю это ради моих детей. Я не хочу, чтобы они прожили всю жизнь с осознанием того, какой на самом деле была их мать. Это слишком тяжкое бремя для молодого человека или девушки.
Потом они снова замолчали, и Шаса позволил себе ощутить ужасное горе из-за смерти Блэйна – до сих пор он старательно подавлял это чувство, но теперь оно вырвалось и поглотило его. На сиденье рядом с ним Тара тоже оплакивала смерть отца, спазмы рыданий сотрясали ее плечи. Лицо под кислородной маской было белым как мел, глаза походили на раны.
Но такой же сильной, как горе, была и ненависть Шасы. После часа полета он снова заговорил:
– Если ты когда-нибудь снова вернешься в эту страну, я позабочусь о том, чтобы тебя повесили. Это я тебе торжественно обещаю. И как можно скорее разведусь с тобой по причине твоего отъезда. Никаких вопросов по алиментам, содержанию или опеке над детьми подниматься не будет. У тебя не останется никаких прав или привилегий любого рода. Что касается нашей семьи, наша жизнь продолжится так, как будто тебя никогда не существовало. Полагаю, ты сумеешь где-нибудь попросить политическое убежище, хотя бы в России-матушке.
Он снова надолго замолчал, собираясь с мыслями, беря себя в руки.
– Тебя даже не будет на похоронах твоего отца, но каждую минуту каждого дня память о нем будет преследовать тебя. Это единственное наказание, которое я могу на тебя наложить… Господь об этом позаботится. Если он справедлив, чувство вины постепенно доведет тебя до безумия. Я молюсь об этом.
Тара ничего не ответила, но отвернулась. Позже, когда они уже долетели до Йоханнесбурга и медленно снижались, а впереди в лучах заходящего солнца сверкали небоскребы и белые отвалы рудников, Шаса спросил:
