Коленки ходили ходуном, ее трясло, словно она была в избе, что поворачивалась вокруг своей оси, открывая гостям путь к воротам. Яснорада попятилась от многоголового змия, развернулась и бросилась наутек. Баюн был столь ошеломлен, что не произнес ни слова, ни мява. Лишь жался тяжелым теплым комком к ее груди.
Яснорада не знала, в какой момент чудище ушло в серую тень, но когда она, достигнув берега Смородины, пугливо обернулась, на том конце Калинова моста увидела лишь дым. А потом со всего размаху налетела на Ягую.
Тяжелый взгляд Ягой, говаривали в городе, пригвождал к месту. Яснорада не замечала этого прежде. Заметила сейчас.
— Откуда взялось в тебе это упрямство? — мрачно спросила мать.
Невидимая туча повисла за ее плечом или она сама стала тучей. Той, что и молнией может обжечь, и окатить неистовым ледяным ливнем.
— Расскажи мне все, — задыхаясь, еще не придя в себя от пережитого, выпалила Яснорада. — Успокоиться я уже не смогу.
— По глазам вижу, по взгляду — не сможешь, — вздохнула Ягая. — Идем.
Земли не чуя под ногами, Яснорада поднялась на крыльцо. Будто на казнь, шла по пятам за матерью. Войдя в избу, уменьшенной тенью замерла за ее спиной.
— Невозможно подготовиться к такому разговору, — сказала Ягая будто самой себе.
Мазнула ладонью по лицу, поправила съехавшую с плеч шаль. Яснорада впервые видела мать столь потерянной. Будто сложно ей было слова нужные, правильные подобрать. От такого становилось еще неуютнее. Странная пробуждалась тревога.
Баюна Яснорада прижимала к себе до сих пор. Какое из двух сердец бьется так громко? Опомнилась лишь, когда руки занемели от тяжести, и опустила кота на пол.
— Садись, — строго сказала Ягая.
Казалось — будет отсчитывать за провинность.
Яснорада сгорбила плечи, растеряв последние крохи решимости. Большая часть той осталась на Калиновом мосте, превратилась в пар в огне, что вырвался из змеиной пасти. О чем же таком хотела поведать ей мать?
Она ерзала на лавке, пока Ягая возвышалась над ней, словно статуя. И вдруг с изумлением поняла: суровая ведьма, что пугала многих одним своим имене… боится. Сердце стучать, кажется, и вовсе перестало, желудок сжался в тугой комок.
— Гости, что проходят по Калиновому мосту, идут из мира в живых в царство мертвых. Змей охраняет границу эту, охраняю ее, по-своему, и я. Я — привратница царства Кащеева, страж его границ. И ты с недавних пор привратница, Яснорада.
На избу бесцветным пологом легла тишина, а она все пыталась уложить в голове сказанное.
— Выходит… Мы на границе между миром живых и миром мертвых?
— Граница — это река Смородина. А мы за ней, значит…
— Мы в царстве мертвых, — прошептала, схватившись за горло, Яснорада.
Мир вокруг Яснорады остался прежним. И вместе с тем стал совершенно иным.
Паника порой сдавливала ей грудь, выжигая воздух. Задыхаясь, Яснорада вспоминала, что она — мертвая. Ей и вовсе не должно быть знакомо, что такое — дыхание.
— А голод? — спросила тогда Яснорада.
— Фантомные ощущения. Ты ведь знаешь…
— Знаю, читала. — Она вскинула голову, глядя поверх плеча Ягой на заставленные книжные полки. — Эти книги из мира живых, да?
Мать вздохнула.
— Не должна была я тебе их показывать. Но не могла сокрыть от тебя их мудрость.
Ягая не знала, что книги стали причиной тому, что невесты Полоза называли Яснораду странной. Жаловаться она не привыкла. На мгновение представила, что не было бы у нее книг, этих порталов, что вели в миры ею неизведанные, что учили наукам, о которых в Кащеевом граде и знать не знали.
Пусть лучше странной называют. Она как-нибудь переживет.
Солнце уже трижды совершило свой ход по небу, а Яснорада так и не вышла из избы. И из светлицы выходила, лишь убедившись, что внизу не встретится с Ягой.
Баюн чурался теперь их обеих. Яснорада его не винила. Могла представить, какого ему, созданию царства Навьего, а значит, живого, понять, что он нашел приют среди мертвых.
Бессонница неотступно следовала за ней по пятам. Ночь пугала, казалось, тая в себе куда больше мертвых, чем днем. Яснорада не могла сомкнуть глаз, ворочалась на мягкой постели, и засыпала, измученная, с первыми лучами солнца. Открывала ставни настежь, запуская в комнату неизменно тусклый солнечный свет, и лишь тогда засыпала.
В один из дней, когда сил больше не осталось, когда миновала полночь и Яснорада лежала, глотала горячие, непостижимо живые, настоящие слезы, Баюн осторожно подцепил коготками щель в двери. Отворил, вошел почти неслышно. Яснорада притихла, наблюдая за котом из-под прикрытых век. Лунный свет заливал комнату — ставни она больше не закрывала. Баюн забрался на кровать, свернулся у бока и замурчал.
Не прошло и нескольких мгновений, как Яснорада погрузилась в долгий, спокойный сон.
На рассвете она подошла к Ягой. Та перемалывала в ступке травы для очередного зелья невестам Полоза или простым горожанам. Прежде в занятии Ягой ничего странного Яснорада не находила. Но какие хвори могли мучить мертвых?
— Я в твою комнату заходила, в сундук твой заглядывала. Прости меня.