Непонятными оставались лишь люди. В их с виду хрупких оболочках бушевало столько чувств! Не все Мара понимала, не все могла распознать. Но нельзя ей, царевне, искуснице, творению самой Мораны не понимать и о чем-то не ведать. И без того она царицу свою подвела, когда не стала лучшей в Кащеевом граде искусницей. Когда позволила Драгославе себя обойти и разжечь искру интереса в царе Полозе.
Морана увещевала, что так будет лучше. Что слегла бы она от тоски там, под землей. Мара предпочла бы занемочь, но не подвести свою создательницу. Не обмануть ожидания и супруга ее, Кащея. Теперь он пуще прежнего ее сторонился. А завидев, морщился. Всякий раз после встречи с ним Мара разглядывала себя в зеркала Мораны — не появился ли на лице какой изъян? Нет, она по-прежнему была совершенна. Тогда что означал Кащеев взгляд?
Невежество зудело внутри, отравляло кровь своим ядом. Чтобы утолить голод, невесть откуда взявшийся в ней, Мара запоем читала берестяные свитки и неустанно наблюдала за невестами Полоза из-под опущенных серебристых ресниц. Простейшие чувства разгадать ей оказалось все же под силу. Когда искусницам было весело, радостно — они смеялись или улыбка озаряла их лицо, а глаза словно бы зажигались. Стоило гуслям Олега заиграть элегическую мелодию, они опускали кончики губ, и во взгляде их появлялось нечто неуловимое… Грустью звалось это, печалью или горечью.
С остальным оказалось куда сложней. Что есть эта любовь, о которой постоянно говорилось в берестяных свитках? А нежность? Преданность? Привязанность? Дружба? Мара исчертила не один берестяной лист, нарисовала десятки схем (их рисовала Морана, преподавая ей очередную науку). Разобраться, однако, так и не смогла.
И это… злило. Да, Мара знала теперь, что это жгучее, жгущее чувство в груди означает злость.
Сколько же еще нового открыть ей предстояло?
***
И хотя выбрана для Полоза жена и царица, во дворце Мораны ничего не изменилось. Бывшие невесты Полоза так и приходили в свои палаты, шили, вышивали, пряли, пели да беседы вели. О Драгославе только не говорили.
В голове Яснорады билась мысль, что ночами спать не давала. Если в свитках Мораны — воспоминания тех, кто пришел из Яви в мертвое царство Нави, значит, есть там и
Все те, что были во дворце, она давно уже перечитала. И ничего в ней не отозвалось. Но тех было совсем немного и все повествовали о старых временах — о Руси с ее церквями на холмах и золочеными куполами, с богатырями и поляницами, с князьями и их дружинниками. Не было в Кащеевом граде церквей, богатырей и поляниц не было, но все прочее Морана оттуда, со старых времен взяла. Из кожи вон лезла, чтобы сохранить город таким, каким он был столетиями назад. Знала, что Явь никогда ее не впустит, и остальным запрещала тосковать по тому, что навсегда для них утеряно. А значит, свитки, что повествовали о временах поздних, она спрятала. Если, конечно, и вовсе не сожгла.
Снова обернувшись в покров незаметности, Яснорада мышкой скользила по палатам. Прежде всего невестино платье сняла, надела то простое, что украдкой сшила. Теперь неотличима она была от служанок Мораны. А значит, могла идти куда хотела.
Свитки, к счастью, не могли отыскаться в царских покоях. Зачем Моране рядом с собой держать такую отраву — напоминание о мире, в которое ей пути нет? Яснораде улыбнулась удача — быть может, не обошлось без удачи ведьминской, что от Ягой ей перешла. В одной из нижних палат, куда даже слуги не забредали, отыскала она запертую комнату. Но, как ни старалась, отпереть ее не смогла.
Вернулась в избу задумчивая, обо всем Баюну рассказала. Тот когти стальные выставил и зашипел возмущенно:
— А я тебе на что?
Котов, способных отпирать замки, Яснорада даже в диковинных книгах Ягой не встречала. А потому, вернувшись к тайной комнате, с интересом следила за тем, как Баюн возится в замке. Держать его было трудно, руки быстро заныли — он будто волшебную сметану ел, из-за которой рос не по дням, а по часам. Когти скребли пружины, пока дверь со щелчком не отворилась. Довольный, Баюн спрыгнул с рук Яснорады и первый — как и положено коту — забежал внутрь.
Не подвела «ведьминская чуйка». В полутемной комнате с одним-единственным окном и впрямь обнаружились берестяные свитки. Только не сложенные хворостом на полку, а сваленные в кучу прямо на полу. Морана не могла или не хотела от них избавляться. Но и видеть их — и позволять это другим — тоже не могла.
Яснорада искала в свитках свои воспоминания. Пыталась отыскать среди бересты и нацарапанных строчек свою прошлую жизнь. И нашла бы, может, но в тайную палату спустилась Морана. Не иначе, почувствовала в своей сокровищнице чужаков.
— Глядите, какая нахалка отыскалась. Кто позволил тебе блуждать по моим чертогам, будто ты, а не я, в них хозяйка?