— В общем, разглядел я только одного. Косматый такой, маленький, как ребенок. А лицо старое, морщинистое.
— В чем он был одет? — деловито спросил Матвей.
Того и гляди, достанет блокнот и начнет записывать за Богданом.
Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Что-то царапнуло тогда сознание, но шок вытеснить не сумело.
— Рубаха белая, нарядная такая, с красной вышивкой. — Они в ансамбле часто надевали подобные на выступления. — А на ногах… — Вот оно! Богдан недоуменно обронил: — Лапти.
— То есть он выглядел как домовой?
Он смерил друга усталым взглядом.
— Вот объясни мне, какой нормальный современный человек знает, как выглядит домовой?
— Я знаю, — заявил Матвей. Смутившись, потер нос. — Я мультик смотрел.
— Про домовенка Кузю? — насмешливо спросил Богдан.
— Ну да.
Он беззлобно фыркнул.
Дома все было как обычно. Первым делом Богдан заглянул к маме в комнату — не прячется ли за ее спиной странная тень… или странный косматый человечек. Екатерина Олеговна лежала на кровати, завернутая в пушистый плед — отопление на днях отключили, и в квартире было прохладно. Увидев сына, улыбнулась.
Никаких клякс, никаких человечков.
Тени ждали его в коридоре, жались испуганно — так показалось — по углам. Богдан обшарил весь дом. Кляксу, очертаниями похожую на смешного человечка, отыскал на кухне. Матвей шел за его пятам. Порой — в самом прямом смысле, в опасной близости от того, чтобы оттоптать ему ноги.
— Видишь его? — прошептал на ухо застывшему на пороге кухни Богдану.
— Только тень.
— Дела…
— Дела, — передразнил Богдан. — Мне-то теперь что делать?
Матвей слепо обшаривал взглядом пространство. Пожал плечами, будто услышал на редкость наивный вопрос.
— Как что? Наблюдать.
Они еще долго сидели в комнате, вполголоса обсуждая «способности Богдана». Он почти физически чувствовал бьющее ключом в Матвее нежелание уходить. Обстановка, о которой Богдан обязался докладывать, существенно не менялась. Кляксы просто сновали туда-сюда, упрямо не обретая четкие очертания. Он уже запомнил их размеры и формы. И заметил, что та самая клякса, обратившаяся косматым существом, вообще перестала наведываться в его комнату. Зато зачастила другая — узкая, вытянутая.
— Чертовщина какая-то, — восторженно выдохнул Матвей в прихожке, прощаясь.
— Чертовщина, — согласился Богдан.
Однако восторга друга не разделял.
Он закрыл дверь за Матвеем. Волной нахлынул холод, пробравший до самых костей. Богдан развернулся, чтобы столкнуться с самой, пожалуй, любопытной кляксой. Худая и длинная, она застыла в конце коридора, откуда и наблюдала за ним, как бы он наблюдал за хомяком, белкой или другой забавной зверушкой. У нее был непропорционально длинный и немного загнутый кверху нос, из-за чего она напоминала Шапокляк. Но лицо на первый взгляд казалось скорей крысиным, не человеческим. С людьми существо роднили нечесаные седые лохмы и неопрятные лохмотья, которые, видимо, полагалось считать нарядом. С неведомым зверем — птичьи лапы, которые выглядывали из-под рваной юбки, и стоящие торчком острые уши.
Наверное, Богдан резко побледнел — иначе с чего бы созданию так визгливо, радостно смеяться? Она исчезла, растворилась в тенях — в тех, что еще оставались нормальными и превращаться во что-то этакое не спешили.
Богдан бросился за ней, отчего-то зная, что не найдет, не догонит. Краем глаза увидел мелькнувшую сбоку тень. Рассмотреть не успел, но запомнил странное.
Тень была ослепительно-белой.
Сердце Яснорады взволнованно трепетало. Здесь, в этой части Нави, как нигде чувствовалась жизнь. Виной тому очертания города на горизонте — в той его части, где тянулась горная гряда. Неужели… Чудь? Разделяли их раскинувшиеся на верста поля, засеянные рожью и пшеницей.
Странное напряжение сгустилось вокруг путников, как кисель. Обычно разговорчивый Баюн в присутствии Мары хранил молчание, словно из последних сил цеплялся за тишину. Яснораде недоставало его вечного, милого сердцу всезнайства. Кто знает, сколько интересных историй навьи духи успели ему рассказать?
Сама она больше не вплетала в волосы листья и перья, не сбрасывала человечью суть, чтобы навью обнажить. Действо это — ритуал почти — было для нее особенным, личным. Не при Маре к нему обращаться.
Кащеева дочка, несостоявшаяся Полозова жена, была не просто молчалива. Иной раз Яснорада забывала, что она здесь. Мара ступала неслышно, ни о чем не спрашивала, говорила, только если спрашивали ее. Блуждала ли она в своих мыслях или их у нее не было вовсе? От еды на каждом привале отказывалась…
«Мыслит ли зима? Нужна ли ей пища? И что для нее еда? Может, тем теплом она кормится, что у людей отнимает?»
От ее
— Луговички за нами бродят, — с теплом вдруг промолвил Баюн.
— Те, что луга, верно, охраняют? — улыбнулась в ответ Яснорада.