И славно, и диковинно, что у каждого уголка Нави был свой хранитель. Но охраняли они ведь не только Навь…
Выходит, кара может настигнуть и охотника с Яви, что лес обидит — редкую птицу убьет или дерево, дом чей-то, срубит? И тех мальчишек, что от скуки, забавы ради, выжигают целые поля? Вот идет человек, творит злое, а за ним по пятам идут навьи духи? А если знали бы они о невидимых стражах лесов, рек и полей, может, меньше делали бы дурного?
Теперь Яснорада замечала в траве луговичков — маленьких человечков со смешными личиками. Зелень среди золота полей. Те бежали наперегонки с путниками, семеня крохотными ножками. Поначалу почудилось, что к одежде их ворохом щетинок налипли травинки. Но трава, сложенная волоском к волоску и подпоясанная, и была их одежкой.
— Они самые. А раз луговички здесь, значит, неподалеку и полевики. Матерей луговичков нам, прекрасных и опасных полуденниц, к счастью, не встретить. По весне в земле полуденницы прячутся, посевы силой своей напитывают. Выходят в межень, в сердцевину лета, когда стоят самые знойные солнечные дни.
Даже то, что с ними теперь была Мара, даже ее молчание, что холодом било по щекам, не удержало Баюна от новой истории, от крохотного кусочка цветного стекла, который складывался в витраж изумительной и противоречивой Нави. Прекрасной и опасной, что ее полуденницы.
— Расскажи мне о них, — привычно попросила Яснорада.
Баюн спрятал довольную улыбку в усы, а блеснувшие глаза все равно его выдали.
— Ох уж эти полуденницы… Загорелые красавицы с золотистыми, что само солнце, волосами до поясницы, босоногие, в легких белых платьях, что колышутся на ветру… В пекло кружат они по полю, поют, хороводы водят. Не пристало людям в полдень на полях работать, да только многие о том позабыли уже. Их полуденницы и наказывают. Те и понять ничего не успеют, как солнце голову припечет и сон уморит. А если заснешь в полдень под палящим солнцем, в Яви больше не проснешься. Сама, говорит, полуденницей станешь.
— Говорит? — заинтересовалась Яснорада.
Баюн указал на протоптанную меж налитых колосьев тропу.
— Дремлет она, лета ждет. Говорит, если б вышла, с тобой бы потанцевала.
Яснорада свела брови на переносице — виделся ей дурной знак. Слишком хорошо она — уже — знала навью нечисть. Едва ли не у каждой на уме было что-то проказливое.
— Почему со мной?
— Так известно же: полуденницы плясать мастерицы — могут танцевать без устали от рассвета до зари. А если девица какая их перепляшет, полуденницы рожь в золото превратят и плясунью им осыпят.
— Интересный все же нрав у навьей нечисти. И устои занятные: или несметное богатство от них получишь, или солнечный удар, — тихо хмыкнула Яснорада.
Мара шла вперед с лицом гладким, что камень. Будто и вовсе не слушала, о чем они говорят.
— Есть среди них и ржаницы, что во ржи живут, и сковородницы, — продолжал Баюн. — В руках у последних, знамо, сковорода. Захочет — от солнечных лучей ею хлеба и травы прикроет, захочет — начисто сожжет. И детей в полях оставлять одних опасно. Моргнуть не успеешь, как исчезнет явий ребенок, а появится навья полуденница.
Яснорада поежилась.
— Столько угрозы от танцующих красавиц в летящих платьях… Опасна Навь для людей Яви.
— Не только для нее, — как-то невесело хохотнул Баюн. — Встретилась бы нам сейчас полуденница, так просто бы не отпустила. Начала бы загадки загадывать, а если не разгадаешь — защекотала бы до полусмерти.
Хорошо, что сейчас весна, а не середина лета. Яснорада не была мастерицей ни в загадках, ни в плясках.
— А ну кыш отсюда! — перебил ее мысли недовольный окрик. — Все посевы мне холодом своим побьете!
Яснорада оглянулась не на источник шума — на Мару. И только сейчас, уже зная, куда смотреть, разглядела тянущийся за ней морозный след. Там, где прошла дочка Мораны, трава прибилась к земле и покрылась слоем серебристого инея. Колосья пшеницы, коснувшиеся плеч Мары, пожухли вовсе.
Перед Яснорадой выскочил сухопарый мужичок со светло-голубыми глазами навыкате и бородой из золотистых колосьев. Кожа бурая, словно земля. Одеждой ему служила грубая холстина, обувью — лапти.
Мара подняла руку, и вокруг нее завьюжила метель.
— Останавливать будешь — покрою снегом все поля.
— Нет не покроешь!
Царевна перевела стеклянный взгляд на Яснораду.
— Он мешает нам, преграждает путь.
— Это мы ему мешаем, — вздохнула Яснорада. — Нельзя использовать силу лишь потому, что с тобой кто-то не согласен. Неправильно это. Некрасиво.
— Что мне до этой красоты?
Раздосадованный Баюн начал:
— Разве мать тебя не учила…
— Мать?
Тонкие брови не дрогнули, в глазах, будто черные воды, плескалась пустота.
— Морана, — подсказала Яснорада.
— Она мне не мать. Она меня сотворила, соткала из стужи и льда.
Выходит, человеком Мара себя не считала.
— Я разрешила тебе пойти со мной, а значит, пока я рядом, ты никому не причинишь вреда. Оставь при себе свою стужу.