Богдан сжал челюсть так сильно, что на скулах заиграли желваки. Однако что ей, бессмертной, до чужих, да еще и человеческих, взглядов?
— Ты прав, — просмеявшись, сказала царица Матвею. — Это дело чести — отданную мне Явью душу забрать.
— Значит, мою и забирайте, — твердо сказал он.
Пусть и выглядел так, что вот-вот потеряет сознание — глаза расширились, в их голубизне плескался ужас.
— Матвей… Зачем? — хрипло спросил Богдан.
— Затем, что у тебя есть семья. Те, кто будет тебя ждать. Они не вынесут, если тебя не станет.
— У тебя тоже есть! Ну и что, что приемная! Они все равно тебя любят…
Матвей отвел глаза, Богдан осекся.
— Ты никогда не говорил, что… — Голос Богдана сорвался. Он прикрыл глаза. — Прости, что никогда не спрашивал.
Матвей улыбнулся. Чуть рассеянной, отрешенной улыбкой. Будто глаза продолжали смотреть в небо и мечтать, а губы самую малость улыбались.
— Все в порядке.
Яснорада видела — он не отступится. В безотчетном жесте прижала задрожавшую руку к груди.
— Помни — ты можешь отправиться в Навь. Пускай и не сразу…
— Мне нечего там делать, — вздохнул Матвей.
— А твои настоящие родители… — осторожно начала Яснорада.
— Живы. Наверное. В приют меня отдала мать — слишком юная была, чтобы повесить на шею ребенка. Если ее семья и есть где-то здесь… в смысле там, где ты… Она мне чужая.
— Матвей… — Богдан мучительно пытался отыскать нужные слова. Не смог и только сказал опустошенно: — Не надо.
Но Морана уже сделала свой выбор. И — Яснорада могла бы поклясться в этом на крови — не по доброте душевной. Царица предвкушала, как запишет на бересте историю о новом герое, которого она, как и многих других до него, заманила в капкан мертвого города.
— Поздно, — хищно улыбнулась она. — Сделка совершена.
Лицо Матвея медленно серело. Яснорада порывисто шагнула вперед, пересекая грань между Навью и Явью. Почти физически ощущая, как время золотистым песком утекает сквозь пальцы.
— Чтобы там, в краю чужом, у тебя была хоть толика свободы, — прошептала она, вплетая в волосы Матвея перья.
Вплетая в его душу толику навьих сил.
Морана наблюдала за ней цепким взглядом прищуренных глаз. Отберет ли перо? Заподозрит ли неладное, выдрав перышко с клоком волос?
— Позволь ему на прощание подарок оставить, — попросила Яснорада, заглядывая в мертвые черные глаза.
Царица подплыла, словно лебедушка, коснулась пера пальцами. Но сила отныне жила в Матвее. А перо — это просто перо.
— Хорошо, — коротко сказала она.
Яснорада так и видела, как Морана или ее слуги пишут трогательную историю на бересте. О мальчике, который пожертвовал жизнью ради друга. О девушке, которая оставила ему на прощание соколиное перо.
— Оставь ему и имя, — снова попросила Яснорада.
— Чтобы ты к матери своей приемной наведалась и его среди мертвых отыскала? — хохотнула Морана. — Ну уж нет. Довольствуйся той милостью, что я им уже оказала.
Забрать жизнь, пусть даже для того, чтобы другому спасти — сомнительная милость. Но большего от царицы обманов она и не ждала.
— Мне жаль, что так вышло, — прошептала Яснорада.
Богдан не слушал. Стоял, окаменевший, с влажно поблескивающими глазами, рядом с другом, что оседал на пол комнаты с посеревшим лицом. Яснорада поняла: больше не выдержит. Попросила едва слышно:
— Хватит, пожалуйста.
Она хотела бы остаться подольше с Богданом, попытаться найти нужные слова, как и он недавно. Но любых слов будет недостаточно — не сейчас, пока рана открыта и кровоточит. Не сейчас.
Яснорада не знала, кто прервал обряд перекрестья двух миров — волхв или босорканя, однако Явь исчезла вместе с Богданом. Морана, довольная, словно сытая кошка, исчезла, чтобы приветствовать в мертвом царстве новую душу. И зиму, заточенную в хрупкой беловолосой фигурке, за собой увела.
Баюн спросил тихо, будто боясь разбить в ней хрупкое что-то:
— Сколько птичьей силы себе ты оставила?
Яснорада вскинула голову, удивленная.
— Отстранилась ты от молодца рыжего бледная и какая-то… не своя.
Она долго молчала, но правду таить не стала.
— Нисколько. Она мне не нужна.
— Ох, Яснорадушка, — ахнул кот. — Всю свободу, что была у тебя, отдала незнакомцу!
Да, в высоте ей больше не парить, больше не знать сладкого ощущения полета. Но Матвею свобода сейчас куда нужней.
— Мне не нужны крылья, — упрямо ответила Яснорада. — Только мои корни.
Покинули поляну и волхв с босорканей. Остались лишь притихший Баюн и Яснорада с саднящим от слез лицом.
Закончилась весна, жарким ветром пролетело лето. Понемногу Яснорада приживалась в Нави. Жила на постоялом дворе, на жизнь им с Баюном зарабатывала тем, что помогала местной знахарке готовить отвары и снадобья, которым ее научила Ягая. Баюн и сам не сидел сложа лапы — за еду в корчме рассказывал свои дивные истории.