— У них своя там жизнь, — возразила она, вспоминая, как увлечен был Богдан, играя. Как счастлив был, просто беседуя с матерью и другом. — Ничуть не странно, что оставлять они ее не торопятся.
— Пожелают — и здесь ее обретут.
В памяти всплыло другое лицо — Иринкино. Яснорада хотела верить, что любящая семья спустя годы воссоединится уже здесь, в Нави. Вот только неправильно это, когда сын родителей ждет, а не родители — сына. Но она не стала спорить с волхвом, за душой которого две прожитые жизни, а сколько это в годах, трудно даже представить. Кудесник тоже что-то увидел в ее глазах, кивнул и тяжело поднялся.
— Идем к босоркане. Придешь одна — может и вовсе прогнать. Навьи люди и нечисти ей не интересны. И надо успеть до заката — ночью дверь она не откроет.
— Почему? — полюбопытствовала Яснорада.
— Да потому что в обоих мирах красотой босорканя ослепляет только днями. Ночь ее напускную магию отбирает, она страшная становится, что грех. Красноглазая, криворотая, со сморщенным, будто у младенца, лицом. Ночами от людей она закрывается.
Идти пришлось далеко — на самую окраину Чуди. Дверь им открыла прекрасная незнакомка. Однако обличье волоокой красавицы с длинной золотистой копной не обмануло Яснораду — в памяти были живы слова волхва.
Двоедушница поводила носом и в упор уставилась на Яснораду. А взгляд хищный — того и гляди, потычет в нее пальцем или попробует на зуб, как делают, проверяя подлинность монеты. Однако гостей она выслушила, глумиться и кокетничать не стала.
— Не знаю, выйдет что или нет, но за просто так в обряде участвовать все равно не буду.
— Что ты хочешь? — терпеливо спросила Яснорада.
— Силу чую в тебя я, силу природную…
— Зачем она тебе?
Босорканя загадочно улыбнулась.
— Знала б ты, как манит меня Явь, знала б, как много сил навьих у меня отнимает. Утеряю ее — и не смогу больше по каменным лабиринтам бродить. Будут от меня, как от чудища, явьи люди шарахаться.
— Обещаешь, что не используешь мою силу, чтобы им навредить?
Двоедушница округлила глаза.
— Кто сказал тебе эту глупость? — Натолкнувшись на упрямый взгляд, закатила глаза. Недовольно буркнула: — Обещаю.
Видать, и впрямь манила ее Явь…
— Как мне передать тебе мою силу?
Ничего сложного в той науке не было. Яснораде лишь нужно было вспомнить, как она впитывала силу из Матери Сырой Земли, касаясь ее даров, ощутить живущую внутри силу и захотеть ею поделиться. Выплеснуть ее, словно парное молоко из крынки.
Цена была уплачена, и настало время ритуала.
Мара не знала, отчего Яснорада так на нее разгневалась. Сама говорила: гусляр не суженый ей, не нареченный. Да и душа его была все ж на месте…
Или то ее раздосадовало, что Мара за ним наблюдала? Но разве Яснорада не делала того же сама? Не раз, не два она заставала навью беглянку с блюдцем колдовским. А в блюдце том, как в зеркале, гусляр отражался.
В ту пору, когда Вий изгнал Яснораду, Мара сама себя не понимала. То сбежать хотела из царства Кащеева, то остаться — ведь царство это было обещано ей. Ведь рядом была Морана, ее создательница. Внутри Мары словно ярилась вьюга, и успокоиться все никак не могла.
Тогда-то и пришла в ее покои царица. Властным голосом сказала:
— Приведи мне украденную душу. — Чуть смягчившись, добавила: — Я знаю, тебе это под силу.
А как же Морана? Мара скользнула взглядом по рассыпанной на полу бересте. Или царица давала ей цель? Опору, что скрепит то дикое, противоречивое, непокорное, что бушевало внутри? Что не позволит ей рассыпаться и себя потерять?
Когда в самый первый раз открыла в Явь тропы, она и впрямь хотела забрать душу гусляра. А потом засмотрелась на него, но больше — заслушалась. Когда он впервые тронул струны, Мара замерла. Когда заиграл уверенней, звонче, она затаила дыхание и прикрыла глаза. Положила руку на грудь, чувствуя где-то там, в глубине, что-то странное, незнакомое. Вьюга внутри нее присмирела, словно покорные звери заточенной в толщу земли Драгославы.
А когда гусляр, сам того не ведая, показал ей Явь… Будто чужими чарами ведомая, Мара сама шагнула на тропу. Никем не замеченная, бродила по миру гусляра. Заглядывала в окна, оставляя на нем инеевый узор. Поземкой, сквозняком проникала в чужие дома через щели. Жадно вглядывалась в лица, вслушивалась в беседы и… наблюдала.
Столько улыбок Мара за всю свою жизнь не видела. Люди явьи чудные, шумные, наполненные чувствами, словно колодцы — водой. Они рыдали навзрыд и громко смеялись, целовались так, будто рядом не было никого. Бежали под дождем, отчего-то счастливые, хоть и до нитки промокшие. Злились так, что пытались пробить кулаками стену. За дорогое их сердцу дрались — и не до первой крови. Бурно ссорились, бурно мирились. Словно в последний раз.