Мара, конечно, встречала и других, куда больше похожих на нее — тех, что прятали чувства под оболочкой равнодушия, спокойствия и смирения. Или тех, на чьих лицах отпечаталась усталость, а на плечи, казалось, давил груз прожитых лет. Но очаровали ее первые. Те, что были словно открытыми книгами. Те, что своими словами и яркими чувствами будто выткали для нее новые истории, так не похожие на нацарапанные на бересте.
Понимала Мара, что с гусляром они связаны — нитью крепкой и жесткой, словно струна. Умрет он — и она больше не сможет шагнуть в Явь и тропу туда не откроет. И людей явьих больше не сможет узнавать. Но украсть его душу Маре велела сама Морана. Царица смерти и обманов. Та, что ее создала. Как могла Мара ее ослушаться?
От мыслей громких, настойчивых, от сложных вопросов и терзаний она и сбежала в Навь. Отправилась, как водится, искать свое место.
Три мира лежали перед ней как на ладони. Мир закостеневший, мертвый — Кащеево, Сороковое царство. И два живых, но таких разных — каменно-стеклянная Явь и Навь золотисто-изумрудная.
И нигде Мара не чувствовала себя своей.
То ли зима, то ли девушка. Царевна мертвого царства, для которого, кажется, она стала слишком жива.
Четверо стояли на поляне за городом, и ни один из них не был полностью человеком.
— Коль не было б между тобой и твоим нареченным связи — тяжело бы пришлось, — заметил волхв.
Яснорада не стала поправлять его, но порозовела. Баюн отчего-то довольно фыркнул.
— Не пугай только Богдана, ладно? — смущенно попросила Яснорада. — Не… заговаривай.
Баюн присел на задние лапы и хвостом их обернул.
— Я буду самым послушным, самым обычным и самым примерным котом.
Яснорада рассмеялась и нежно его погладила.
— Обычным ты никогда не будешь. Ты — особенный.
Баюн довольно замурчал под ее ладонью.
От босоркани только сущность ее двоякая требовалась, а потому кудесил один волхв. Пространство перед Яснорадой подернулось рябью, а потом разошлось — как волны на море, стирая целые пласты реальности. Она будто снова смотрелась в волшебное блюдце, которое разраслось до небывалых размеров и встало перед ней стеной.
Богдан был не один. Вместе со знакомым Яснораде рыжим пареньком они склонились над разбросанными по полу книгами.
— Говорю тебе, из Нави они являются, — горячо говорил рыжий. Подняв голову, побледнел. Сказал отчетливо, глядя на Яснораду: — Ой.
— Вот тебе и ой, — передразнил Богдан, не отрывая взгляда от черно-белых строчек.
Волхв откашлялся, чтобы привлечь его внимание. Удалось — теперь на них смотрели оба. Богдан не ойкнул и не побледнел.
— Привет, Веснушка, — очень тихо и очень спокойно сказал он.
Яснорада вскинула руку к щеке — вспыхнувшей изнутри, наверняка заалевшей. Богдан чуть повернул голову к рыжему другу, но от нее взгляда так и не оторвал.
— Я же говорил… Говорил, что она настоящая.
— Ты… помнишь меня?
— Помню. Я не знаю, где я был, но там была и ты.
Тепло в голосе Богдана окутывало Яснораду, словно пуховое одеяло. Оттого, верно, ей и было так жарко.
— Калинов мост, — прошептала она. — Я столкнула тебя, чтобы от смерти — от царицы Мораны — увести.
— Вот почему я выжил, — покачал головой Богдан. — Хотя не должен был.
— Должен был! — пылко возразила Яснорада. — Твоя музыка — самое чудесное, что я когда-либо слышала!
На губах Богдана появилась лукавая улыбка.
— Ты слышала, как я играю?
— Ой. — Яснорада и прикусила бы язык, да уже слишком поздно. — Я… потом объясню, ладно?
— Обещаешь?
И снова это лукавство и смешинки в колдовских глазах.
— Обещаю…
Богдан, посерьезнев, вгляделся в ее лицо.
— Я не знаю, что происходит… До конца не знаю. Но если ты действительно меня спасла… Спасибо, Веснушка.
Яснорада попыталась ответить, но отчего-то не смогла. Ни звука не вырвалось из пересохшего горла.
— Мы вам не мешаем? — невинным тоном осведомился рыжий.
Она, моргнув, пришла в себя — словно в озеро с прохладной водой нырнула. Так кстати вспомнилось, что на поляне она совсем не одна… Что рядом не только родной уже Баюн, прячущий в усах довольную улыбку, но и совсем чужие волхв и ухмыляющаяся босорканя.
Лицо Богдана стало сосредоточенней, морщинка меж бровей — глубже.
— Но если ты наблюдала за мной… Я видел кого-то. Тень девушки или женщины. Белую, ледяную, пугающую. Рядом с ней всегда было очень холодно. — Он резко, решительно мотнул головой. Сказал с пылом: — Не верю, что это была ты.
Выходит, довелось ему все же увидеть Мару…
— От той, что холод приносила, Яснорада тебя и спасла, — вздохнул волхв.
Ему, верно, не терпелось вернуться в Чудь. Вот, как мог, так их и поторапливал.
— Яснорада… — заворожено сказал Богдан. Засмеялся смущенно. — Прости, Веснушка, что даже не спросил твоего имени.
— Ничего. — Она застенчиво улыбнулась. — Мне нравится быть Веснушкой.
Волхв снова вздохнул — куда красноречивее, чем прежде.
— Душу твою сберегла она, да ненадолго. Так может, не стоит и время терять?
Яснорада стремительно развернулась к волхву. Успела бы — зажала ладонью рот. Но увы, не успела, а слово, как водится, не воробей…
— Ненадолго?