На первый взгляд, вроде бы случайно стал Виктор Мельник убийцей. Он случайно оказался в тот день на берегу, случайно ввязался в драку, его удар случайно стал роковым. И все-таки в происшедшем проступает неумолимая закономерность.
Виктор Мельник старше своих товарищей, уже армию отслужил, имел кое-какой жизненный опыт. Он работал на заводе, собирался жениться. Там, где пятнадцатилетнему пареньку еще простительно, потеряв голову, бросить обидное слово, размахнуться для удара, ему уже пора быть осмотрительнее, выдержаннее, достойнее. А он, нанеся смертельный удар человеку, которого видел первый раз в жизни, продолжал носиться по берегу, размахивая окровавленным ножом, и орать: «зарежу!»...
И вот разговор со следователем. Рассчитанно унылый, беспомощный разговор. Вот, мол, как неудачно все получилось, какое горе меня подстерегло...
— Как все было? Увидел, что наших бьют, не смог удержаться. Товарищи все-таки... Нехорошо в беде бросать...
— Ваших бьют? — уточнил следователь. — Или ваши? Ведь ваших было в несколько раз больше!
— Разве сразу разберешься...
— А как же, не разобравшись, ударил человека ножом?
— Ко мне бросился этот парень в тенниске. Вижу — не наш. Значит, думаю, бить будет...
— А вот многие говорят, что не он к тебе бросился, а наоборот, ты к нему.
— Может, и я. Разве разберешься...
— Значит, ты не отрицаешь, что сам бросился к Лавриненко?
— Если люди говорят... Ей-богу, я не хотел убивать! Злым был...
— Почему? На работе не ладилось? С девушкой? Или дома тебя кто-то обидел?
— Да нет, все вроде ладилось. Выпили мы тогда...
Все очень просто, как видите. Наступило воскресенье, день выдался солнечный, друзья собрались — отчего бы не выпить? Выпили. Кто-то с кем-то подрался — отчего бы и не вмешаться? Обязательно надо вмешаться! То-то разговоров потом будет, недели на две хватит. Нож в руке оказался — отчего бы и не ударить?
Все так просто, что оторопь берет. Тот же Перепелица, встречаясь в училище с тем самым сокурсником, которого он ударил, здоровался с ним, сигаретку не прочь был «стрельнуть» на лестничной площадке. И если бы там, на улицах Днепродзержинска, сокурсник крикнул бы: «Наших бьют!», Перепелица с тем же азартом бросился бы защищать «своих». Здесь «своими» были поселковые, а сокурсник оказался в другой компании — значит, бей его! Просто так — от хорошего настроения, от избытка сил, оттого что солнце ярко светит и теплый весенний ветер дует в лицо...
Нет, не о товарищах думали эти парни, вступая в драку. И не чувство взаимовыручки двигало ими в тот день. Было то, что юристы называют прямо и недвусмысленно — хулиганские побуждения. Было ложное стремление отстоять свое достоинство, уязвленное одним лишь видом беззаботно, независимо отдыхающих людей. Только и всего.
Вячеслав Лавриненко работал электромонтером на заводе. Работал отлично. Об этом говорят все, кто его знал. Характер у него был общительный. Много свободного времени он отдавал общественной жизни. Не для показухи, не для того, чтобы кто-то поставил еще одну галочку у его фамилии. Товарищи избирали его в комсомольское бюро цеха, делегатом на заводскую, районную комсомольские конференции. Он руководил «Комсомольским прожектором». Командир группы оперативного комсомольского отряда, Вячеслав Лавриненко проводил большую работу среди молодых рабочих, организовывал всевозможные вечера, встречи, походы, выезды за город. Его любили в цехе. Товарищи отказывались поверить в его смерть. Но он умер по дороге в больницу. Проведенная экспертиза не обнаружила в его крови даже следов алкоголя. Между тем родственники осужденных вовсю распускали слухи о том, что погибший был пьян, а значит, сам виноват.
Через несколько дней после случившегося рабочие собрались на общецеховое собрание. И пятьсот человек потребовали от суда применить к убийце исключительную меру наказания — смертную казнь. Письмо с этим требованием подшито в уголовном деле рядом с другим письмом, подписанным десятками учащихся, преподавателей, рабочих, знавших обвиняемых. Эти просили суд отнестись к обвиняемым со всей возможной снисходительностью, поскольку якобы в их действиях не было злого умысла, это лишь трагическая случайность.
Читая эти письма, прекрасно понимаешь и гнев рабочих — товарищей Лавриненко, и растерянность авторов другого письма, отмечающих дружелюбие, дисциплинированность, усердие и прочие хорошие качества обвиняемых. Наверное, это действительно было — дисциплинированность, усердие... Но было и другое — пренебрежение к чужому достоинству, к чужой жизни, злоба, ограниченная и тупая уверенность в каком-то своем превосходстве над другими, в праве вершить свой суд. Но и это не объясняет всего. Дело в том, что важные жизненные установки сложились у ребят раньше. На все случаи. И они поступили в полном соответствии с этими установками.
Ограниченность выбора в решениях, в действиях явилась прямым следствием ограниченности мышления, духовного мира, наивной уверенности в том, что кулак — лучшее средство для утверждения собственного достоинства.
