Ветта усмехается мысли, что ей удалось заговорить кинжал, оказавшийся в её сундуке, ещё давно. Идея была очень удачной — заговорённым металлом можно убить практически кого угодно. А уж Актеона — тем более. Княгиня как-то проверяла, через заговорённое столовое серебро Нарцисса. Должно быть, Ветте стоило чувствовать хоть какую-то горечь от вида крови, вытекающей из раны своего мужа. Пожалуй, если бы княгиня была той благочестивой женщиной, про идеал которой ей твердил каждый, она бы чувствовала боль. Хотя нет… Будь Ветта обыкновенной благочестивой женщиной, каких на Ибере и без того очень много, она никогда не осмелилась бы пойти на такой шаг, как убийство собственного супруга. И даже если бы муж издевался над ней каждый день, она не совершила бы подобного.
Усыпить магией не так-то просто. Ветте пришлось долго этому учиться — ещё с тех самых пор, когда война только началась, княгине хотелось, чтобы всё произошло именно так. Она долго готовилась, долго училась… Она вспоминала все уроки, которые преподал ей давным-давно отец — старательно и аккуратно сама училась использовать скрытую в себе магию, ни на миг не забывая про ненависть. А уж Ветта была талантливой ученицей, когда ей самой этого хотелось.
И сейчас, когда она усыпляет магией воинов, оставшихся в лагере Актеона, она чувствует, что её труды не прошли даром. Она чувствует, как тонкие нити заклинания отходят от её рук и обволакивают всё вокруг, проникая сквозь тряпичные стены — Ветта слышала, что подобное волшебство может пройти даже через самые толстые стены в обыкновенной цитадели — если только сама цитадель не пропитана защитными заклинаниями, словно губка.
От использования такого количества колдовской энергии, Ветта едва может стоять на ногах, и всё-таки она кое-как выползает из палатки. Ей нужно убедиться, что заклинание сработало, пусть оно работало уже долгие годы — княгиня ещё в Вайвиди стала пробовать его применять. Княгиня знает только то, что ей стоит выйти за пределы лагеря, прежде чем завершить свою месть.
Лагерь вспыхивает почти мгновенно. И сама Ветта едва успевает унести ноги.
Она довольно долго ходит, не в силах нигде остановиться. Должно быть, думается ей, она сошла с ума, раз поступает именно так. Должно быть, она сошла с ума, раз в один миг позабыла о собственном плане, который разрабатывала долгие двадцать семь тысяч лет — в тот самый миг, когда увидела кровь Актеона. Должно быть, ей стоило остановиться тогда на этом — смерти супруга было бы вполне достаточно для мести. Только вот Ветте не хотелось. Не хотелось останавливаться. И никаких мыслей не лезло ей в голову — только странная едва с чем-то сравнимая радость. Слишком нездоровая, слишком болезненная — будто бы ей уже давно пора отправиться в лечебницу для умалишённых, откуда её вряд ли бы кто-то выпустил.
Только вот вместо сожаления о смерти тех, кто погиб только что на её глазах и по её вине, Ветта думала о том, что, кажется, замёрзла. Грейминд — не Вайвиди, где всегда было жарко. Ветта и подумать не успела о том, как холодно на Грейминде ночами. Княгиня не успела подумать о том, что сейчас она осталась на уровне почти что одна. И неизвестно — придёт ли кто-то к ней на помощь.
Её воображение раньше рисовало совершенно другую картину. И сейчас Ветта корила себя за то, что не успела подумать о том, что следовало бы взять с собой тёплую одежду и запас еды на некоторое время. Или хотя бы воды — теперь ей жутко хотелось пить. И спать — магия истощила её силы.
В одной исподней рубашке немудрено замёрзнуть. Ветте вспоминалось, как она могла зимой босиком пробежаться по снегу. Но только это было на Леафарнаре — на её родном уровне. Это было тогда, когда у неё ещё были здоровыми крылья. Это было давно. Слишком давно, чтобы об этом помнить.
Вокруг никого. Пусто. И Ветта присаживается на один из тех огромных камней, что находятся рядом. Ветта слышит как наяву, как кричат вороны — те леафарнарские вороны, которых привозил отец, умные, чёрные и говорящие. Когда-то давно певнская княжна гладила одного из них по голове и кормила из рук, а он ел и смотрел на неё своими умными глазами…Княгине кажется, что она вот-вот заснёт. И, должно быть, проходит довольно много времени, прежде чем её выводят из этого состояния оцепенения. Женщина едва понимает, кому это могло быть нужно.
— Дайте мне руку, княгиня, — слышит она насмешливый низкий голос.
Ветта вздрагивает. Она кое-как встаёт с камня и поднимает глаза, чтобы увидеть человека, который к ней обращается. И едва не садится обратно, когда видит его. Этого человека, с которым она танцевала тогда на пиру. Видит эти всё понимающие глаза и усмешку на тонких губах…
Киндеирн был таким же, как и на свадебном пиру. Нисколько не изменился за все эти годы — разве что в зелёных глазах прибавилось… Опыта, знаний, мудрости? Ветта и сама не могла сказать, чего же именно. Он был совершенно таким же — алым смеющимся генералом в чёрной одежде.
