Применительно к истории языка и теории языковых изменений «прагматический поворот» и перенос акцента с изучения внутриязыковых универсальных и частных причин и механизмов эволюции языковых форм и их значений и функций на широко понимаемую «прагматику» означает попытку объяснения языкового развития внешними – индивидуальными, социальными, политическими, культурными и прочими – причинами, обусловливающими поступательные процессы в человеческих сообществах, вызываемые в конечном итоге бихевиористскими факторами, в основе которых лежат поведенческие механизмы, регулируемые взаимодействием стимулов и реакций. В рамках данной парадигмы язык человека всегда будет рассматриваться прежде всего как инструмент коммуникации, а его возникновение и развитие будут выводиться из целей и параметров общения. Иными словами, объяснение языковых изменений обречено быть чисто или хотя бы по преимуществу функциональным, язык как феномен человеческой природы всегда будет предельно инструментализован, а вся палитра его проявлений будет сведена к коммуникации и подчинена её целям. Несколько упрощая, но не уклоняясь от «методологического ядра» такого рода объяснительных стратегий, можно провести симуляцию анализа исторических процессов в языке, которая, как оказывается, практически полностью совпадает с итогами реальных исследований, проводимых на базе данной методологии. Скажем, возникновение определённого типа придаточных причины и вообще развитие сложноподчинённых предложений с придаточными причины и цели можно объяснить потребностью обосновывать свои взгляды и убеждать в их правомерности общество в период социальных революций; развитие и распространение форм сослагательного наклонения и страдательного залога легко увязать с появлением научных текстов, где необходимо формулирвать гипотезы и избегать упоминания действующего лица при описании объективной научной картины мира; расширение сферы использования модальных глаголов объяснимо возрастающим желанием говорящих не просто транслировать информацию, но быть вовлечёнными в оценку описываемых событий и ситуаций и т. д. и т. п. Помимо этого, например, лингвокультурологи постулируют прямое влияние доминирующих признаков образа мира, свойственного тому или иному народу, на способ языкового выражения этих якобы базовых «культурных концептов», в силу чего постулируется наличие «языковой картины мира» у того или иного языкового сообщества (ср. Воробьёв 1997: 36–37). При этом несложно прямо или косвенно увязать употребление тех или иных языковых форм и конструкций с типом текста, в которых они используются (его «суперструктурой») и его темой («макроструктурой») (ср. van Dijk 1980: 128–150). Сам же язык оказывается в таком случае эпифеноменом не когнитивной (мыслительно-познавательной), но коммуникативной (направленной на общение) потенции человеческого разума (ср. Heinemann/Heinemann 2002: 243–244). Идеи выведения языка за пределы «узких внутрилингвистических рамок» (ср. Adamzik 2004: 3) появились сравнительно давно. Уже Петер Хартманн (ср. Hartmann 1971: 12–15) выступает за «онтологизацию» языка, утверждая, что единственной его реальной манифестацией является текст, а важнейшим онтологическим параметром – не структура, а
Начнём с цитаты В. В. Маяковского:
