Онтология вообще и тем более онтология феноменов, подобных естественным языкам, далеко не всегда производна от некоей неизменной функции, которая насквозь пронизывала бы их генезис16. Тем не менее та или иная функция, в особенности если она представляется «самой важной» просто потому, что более прочих приложений объекта бросается в глаза, вполне способна затемнить проблему сущности и генезиса данного объекта. Требуются немалая тщательность и дисциплина в рассуждении о первопричинах рассматриваемого феномена, чтобы выявить условия, действительно как необходимые, так и достаточные для его возникновения. Образцом такого рассуждения, вернее, собственно, его итога, можно считать вывод М. М. Бахтина (1979: 245) относительно роли коммуникации в онтологии языка. Для возникновения языка, согласно Бахтину, вполне достаточно наличия говорящего и предмета его высказывания, а следовательно, язык возникает из потребности самовыражения и самообъективации. Если язык может помимо этого служить средством общения, то данная функция является лишь вторичной, побочной, не затрагивающей самой сути языка. Далее Бахтин замечает, что, хотя при рассмотрении языка нельзя не учитывать чисто коммуникативных факторов вроде характеристик языкового сообщества или, скажем, количества говорящих, однако при определении языка, выявлении его сути все эти признаки нельзя считать не только главными, но и вообще неотъемлемыми и обязательными параметрами.
Из совершенно иной перспективы тот же самый по сути вывод делает Хуберт Хайдер (ср. Haider 2017: 22–25). Сравнивая функционалистский подход в биологии и в лингвистике, он справедливо замечает, что прямое возведение формы к функции всегда чревато ложными выводами: «Функциональные объяснения не являются адекватными объяснениями. Грамматика языка не потому такова, что этого требуют его [языка. – М. К.] коммуникативные функции. Наоборот, коммуникативные функции таковы, какими их делает грамматика»17. Хайдер следует здесь за Хомским, который даёт исчерпывающий ответ на вопрос о соотношении неизменной природы языка и его меняющихся и разнообразных функций. Сущность языка, согласно Хомскому, никак не может быть обусловлена, скажем, функцией информирования. Человек может использовать язык как средство информации или дезинформации, прояснения своих мыслей или выставления напоказ своей эрудиции, в целях игры и т. п. Если я говорю без цели повлиять на чьи-либо мысли или поступки, я использую язык не в меньшей степени, чем тогда, когда я произношу те же самые фразы с этой целью. Поэтому, чтобы узнать, чем является язык, нужно исследовать психические способности человека, лежащие в его основе, а не спрашивать, с какой целью язык используется. Спрашивая, как реально чаще всего используется язык, мы действительно можем прийти к выводу, что язык человека – лишь более совершенная стадия в развитии коммуникационных кодов живых существ. Задаваясь же вопросом, что такое язык, мы не найдём его сходства с коммуникационными системами животных (ср. Chomsky 1973: 116–117).
