Старая школа экспериментальной лабораторной психологии довольно уверенно стала представлять собой отрасль физиологии. Все ее результаты и их ценность восходят именно к физиологии. Для изучающего психические явления знание механизмов работы организма, разумеется, представляет ценность, но скорее как вспомогательная информация; сюда относятся знания о кислотности крови, тонкости реакций мозга и нервов, особенности восприятия ощущений и время возникновения ассоциаций. Кроме того, поражает (и угнетает) ужасающая бесплодность большой массы мелочей, накапливаемых этой наукой, и отсутствие в ней интегративных принципов.
Далее, бихевиоризм превратился в ту же старую добрую экспериментальную психологию, только еще более заковыристую и скрупулезную. Лично я считаю, что он во многом улучшил старую школу и расширил наше понимание некоторых вопросов. Бихевиоризм принес пользу, научив нас больше мыслить в категориях поведения, но теперь, когда все в этом направлении сказано и сделано, он не может научить нас ничему новому. Он продемонстрировал нам, как поведение может быть обусловлено физиологическими факторами, но в значительной степени по тем же направлениям, которые мы уже знали, хотя объяснение было более систематичным. Стало очевидным, что мы можем обусловливать как при содействии, так и вопреки действительно психическим соображениям. Это мы уже знали, но нас особенно интересует обусловливание в согласии и в соответствии с особыми законами психики. Без сомнения, одни и те же стимулы и реакции обусловливают человека, выявляя в нем ученого или маньяка, прирожденного вождя или боязливого неудачника, хорошего или негодного работника, вдохновенного сподвижника или жалкого винтика в механизме; но бихевиоризм не показывает нам, в каком направлении нужно работать, чтобы действительно быть в согласии с неосязаемыми человеческими качествами, кроме как объявляя в бихевиористских терминах то, что здравому смыслу и так очевидно.
Гештальт-психология, в свою очередь, как мне кажется, открыла важную истину о сознании, а именно значимую роль структурных конфигураций в области психического. В то же время гештальт-психологи не могут обойтись без разнообразных технических, экспериментальных и личностных данных, необходимых для разработки этой обширной предметной области. Однако большинство этих данных пригодны для исследования человека лишь на животном уровне. Пытаясь же применить конфигурационный принцип к пониманию человеческой жизни, мы мгновенно сталкиваемся с культурой и языком (как частью культуры) – особенно с последним как со структурно-конфигурационным принципом par excellence на человеческом уровне. Здесь гештальт-психологи опускают руки. Для проникновения в эту область у них нет ни времени, ни необходимой лингвистической подготовки. Более того, им мешают идеи и терминология, унаследованные от старой лабораторной психологии.
Психоанализ – единственная школа, которая действительно имеет дело с психическим материалом, и ее представители порой добиваются результатов, но ее метод работает только в области уклонения от нормы, при этом становится ясно, что патология не может быть ключом к нормальному. Более того, психоанализ настолько решительно настроен на работу с неосязаемым, что демонстрирует почти полное презрение к внешнему миру, постоянно уходя в область фантазий. На этом методе слишком крепко отпечаталась подпись ее основателя Фрейда, эксцентричного гения, обладавшего способностью постигать, докапываться до глубочайших, но темных истин. К тому же психоанализ одержим понятиями и загроможден странными догмами. Он может служить клиническим инструментом, но я не представляю, как он мог бы стать средством для тщательного научного исследования нормальной психики.
Итак, мы рассмотрели все основные школы и нашли их недостаточно состоятельнымиа, и ищущий знания о человеческом разуме и сознании вынужден опираться на собираемую издавна массу эмпирических наблюдений, называемую иногда мудростью веков, на работы проницательных авторов, на собственную интуицию и на те немногие прописные истины, которые он может почерпнуть то тут, то там из всех вышеперечисленных школ.
Но стороннему наблюдателю бросается в глаза огромное и, быть может, первостепенное значение принципа, который мы обозначаем словом «смысл». Смысл тесно связан с языковой подоплекой: его принцип – символизм, а язык – это великая система символов, из которой берут начало все прочие системы.
Опубликовано в: American Anthropologist. 1932. Vol. 34. № 2. P. 296–302.
Будучи в Мексике зимой 1930 года и занимаясь там исследованиями языка науатль, я оказался в селении Тепоцтлан в штате Морелос, где сделал небольшую зарисовку (рис. 1) ряда скульптур, увиденных мною на развалинах храма Тепоцтекатля, древнего бога-хранителя. Храм стоял на высокой скале, с которой открывалась панорама на городок.
