Во всяком случае, Уорф был мастером прямого лингвистического описания. Его очерки языков ацтеков и хопи, изданные в сборнике под редакцией Осгуда [38], являются образцовыми; их отличает не только емкость фонологических и морфологических описаний, но и необычный акцент на поиске смысла грамматических категорий. Отчасти подобный подход прослеживается в работах, опубликованных в настоящем сборнике: для языка хопи – в статье «Некоторые категории глагола в языке хопи», а для всех языков в целом – в работе «Грамматические категории», в которой он ввел различие между явными и неявными грамматическими категориями и впервые применил термин «криптотип». Я считаю, что можно с полным основанием утверждать, что современные лингвисты только начали раскрывать значение концепции криптотипа.
Даже когда Уорф занимался сугубо фонетическими и фонологическими вопросами, он был весьма оригинален. По всей видимости, он первым предложил термин «аллофон», который теперь широко используется учеными-лингвистами. Его модель английского монослога, представленная в работе «Лингвистика как точная наука», была в то время новаторским обобщением фактов об английских звуковых кластерах. Он написал интересную работу по фонематике родного ему (бостонского) диалекта английского языка, изданную посмертно в 1943 году.
Уорф был чрезвычайно зорким наблюдателем интересных и неуловимых явлений в языковых структурах. Так, например, попавшая в его руки огромная подборка информации о языке шони, который он ранее не изучал, позволила предложить несколько взглядов на отношения «фигура – фон» в словообразовании шони; читателя отсылаем к статье «Метод гештальта в построении корней в языке шони».
Несомненно, данная работа потребует от читателя немалой начитанности в области языкознания, и тогда он сумеет уловить те смыслы, которые зачастую лишь смутно угадываются в ее пунктирной манере и схематичной терминологии, но, по крайней мере, она сможет стимулировать в читателе ту плодотворную фантазию, которая была характерна для Уорфа во всем, чего бы он ни касался.
Этот неопубликованный очерк был найден мною среди бумаг Уорфа в виде частично машинописного, частично рукописного черновика письма, датированного 12 июля 1927 года и адресованного психологу д-ру Хорасу Б. Инглишу, работавшему в то время в Уэслианском университете, тогда только что издавшему словарь психологических терминов. Остается открытым вопрос о том, было ли это письмо когда-либо закончено и отправлено, но доктор Инглиш, ныне работающий в Университете штата Огайо, смутно помнит, что нечто подобное получал. Я внес небольшие редакторские правки.
Дорогой д-р Инглиш!
Я намеревался написать в связи с Вашим небольшим словарем и не в последнюю очередь хотел спросить совета по поводу того, каким словом обозначить одно психологическое понятие, но до сих пор не представлялось случая. А теперь не знаю, застанет ли в это время года мое письмо Вас дома по адресу в Мидлтауне. Признаюсь, я очень высоко ставлю Ваш словарь. Он не только действительно интересен (что для словаря необычно), но и чрезвычайно ценен. Однако ни в нем, ни в других источниках я не смог найти термина для обозначения одного явления, которое сейчас занимает меня, и поэтому прошу Вас сообщить мне, если такой термин Вам известен, или предложить подходящий вариант.
Так вот, я не смог найти утвержденного термина для обозначения своего рода связи, сцепления, близости, родства между идеями. Единственный термин из психологии, который я знаю, – это «ассоциация», но у него есть вполне конкретное значение, и оно не очень подходит для того, что имею в виду я. Сцепление идей, о котором говорю я, не есть то же, что их ассоциация. В эксперименте со сцеплением идей как раз таки важно ассоциации устранить, ибо они носят случайный характер. Если предположить себе такого рода эксперимент, то испытуемому следовало бы не говорить первое, что приходит в голову, как в «тесте свободных ассоциаций», но, напротив, давать контролируемые ассоциации. Которые, впрочем, по-своему были бы свободными, ибо между идеями допустима любая связь.
Сцепление значимо с языковой точки зрения, поскольку связано с передачей идей, с коммуникацией. И одним из критериев этого сцепления является его удобопонятность, а значит, индивидуальные особенности испытуемого здесь – в отличие от свободных ассоциаций – отходят на второй план, и главную роль играет набор понятий, относящихся к общепринятым и общепонятным. Сам факт существования такого набора понятий, вероятно, имеющего внутреннюю организацию (пока неизученную), должного внимания не привлекал. При этом мне он представляется важной частью способности обмена идеями посредством языка; даже, возможно, самой сутью общения, неким всеобщим языкомa, к которому частные языки только подводят.
