Я семь светильников гашу,за абажуром абажур.Явыключил
семь сотсвечей.Погасло семь светил.Сегодня в комнате моейя произвел учет огней.Я лампочки пересчитал.Их оказалось семь.(«Два сентября и один февраль» / «Поэмы и ритмические рассказы»
[137])Архаизирующая орфографическая аномалия изображает здесь отдельность каждой лампы в 100 ватт. Само слово
свечапри обозначении мощности лампы уже почти вышло из употребления, и автор активизирует прямой смысл этого слова, не устраняя и его переносного, разговорного, но уже устаревшего значения.
В текстах Сосноры чрезвычайно активна древняя грамматика. Грамматическая этимологизация обнаруживается в таком контексте с элементами других славянских языков:
До свиданья Русь моя во мне!До свiтання промiння во мгле!Отзвенел подойник
по делам, —поделом!..Пойдемте по домам.(«Як mu мiг дочекатись, чи справдиться слово твое…» / «Верховный час»
[138])Встречаются стихи, в которых перестают различаться прилагательные и существительные, напоминая о древнем состоянии языка, когда этого различия еще не было:
Вот мы вдвоем с тобой, Муза,мы —
вдовы.Вдовынаш хлеб, любовь, бытие, —бьют склянки!В дождик муз
ык, вин, пуль,слов славымы босиком! — вот! — вам! —бег к Богу.(«Муза моя — дочь Мидаса…» / «Тридцать семь»
[139])Слово
вдовыможно читать в обоих случаях и как существительное, и как прилагательное. Тире во второй строке не препятствует восприятию слова как прилагательного, потому что этот знак между подлежащим и сказуемым — обычное явление в поэзии XX века, особенно у Цветаевой, влияние которой на Соснору весьма значительно. В третьей строке, при чтении слова
вдовыкак существительного, игнорируются различия в грамматическом роде слов
хлеб, любовь, бытие,и это неразличение совпадает с установившимся в русском языке неразличением рода прилагательных во множественном числе.
Обратим внимание на то, что конструкции, воссоздающие условия для одновременного обозначения предмета и признака и для нейтрализации грамматического рода, помещаются в контекст со словами
бег к Богу
[140]. То есть на сюжетном уровне речь идет о приближении к смерти как о возвращении к исходному состоянию, к творящему началу. В поэзии Сосноры всегда актуально такое сближение образов смерти и творчества:
…процесс умирания лирического «Я» одновременно является и процессом возникновения-создания Слова <…> Творчество здесь воспринимается как смерть на время — и творение в это время текста.
(Желнина, 1996: 147–148)В стихотворении «Колыбельная» из книги «Верховный час» рифмованное сочетание
тихо-лихообъединяет части речи, разные для современного языкового сознания, делая их грамматически подобными древнему синкретическому имени:
Тихо-лихо.Да шестьбьют на башне часов.Хлад и ландыш в душе.Дверь у тварь на засов
[141].В современном русском языке слово
тихоможет быть наречием, прилагательным или безличным предикативом, но не существительным, а слово
лихо,сохраняя средний род, — существительным, наречием, с большой натяжкой прилагательным (например,
*ваше поведение слишком лихо).Употребление этого слова как прилагательного в женском роде представляет собой фразеологизированный реликт:
лиха беда начало.Безличным предикативом слово
лихов современном языке не бывает: невозможно правильное высказывание типа
*здесь весело и лихо.Разная судьба слов, грамматически единых в прошлом, побуждает видеть в их объединении сумму грамматических признаков, распространяемых на каждый из элементов парного сочетания.
В этом же контексте имеется форма родительного падежа
у тварьс нулевым окончанием:
Дверь у тварь на засов.
В древнерусском склонении на *i (краткое) (слова
ночь, сольи т. п. современное 3-е склонение) форма родительного падежа множественного числа не имела нулевого окончания, однако в истории языка происходило активное взаимодействие разных типов склонений, и в данном случае псевдоархаизм указывает на одну из возможностей грамматической эволюции.
