«Перечитывая этот список, – писал Бонди, – мы сразу видим основную черту пушкинского употребления гекзаметра: у него этот стих всегда строго сохраняет свой античный характер. “Гекзаметра священные напевы” звучат в стихах Пушкина только в строго определенные моменты – или когда в стихах речь идет об античных мотивах, или когда содержанию стихотворения поэт хочет придать античный колорит <…> Остальные объединяются одной общей темой о русском искусстве как наследнике античного, стремление внести образы русской поэзии или изобразительного искусства в пантеон античного искусства»[82]. Или, скажем мы, внести образы античного искусства в пантеон русской художественной культуры. Именно об этом писал в 1820 г. С. С. Уваров в книге «О греческой антологии»: «Посредством ее мы становимся современниками греков, мы разделяем их страсти, мы открываем даже следы тех быстрых, мгновенных впечатлений, которые как следы на песке в развалинах Геркуланума заставляют нас забывать, что две тысячи лет отделяют нас от древних <…> Антология потеряет всю свою цену, если мы не станем смотреть на нее глазами древних. Чем вернее и ближе она изображает все подробности их нравственного бытия, тем более она требует верного и опытного взгляда»[83]. Этой же мысли придерживался Пушкин. Он готов был пожертвовать условными правилами греческого гекзаметра, но не ритмическим ладом или выразительностью стиха. Именно об этом свидетельствуют элегические двустишия 1829 года:
Эти стихи были напечатаны в альманахе барона Е. Ф. Розена и И. М. Коншина «Царское село» на 1830 год. О пушкинском мадригале сохранились свидетельства А. А. Дельвига. По его словам, третий стих в пушкинской рукописи звучал иначе, с «просодической неправильностью», поскольку третье слово «грек» не может быть коротким слогом, ибо в этом случае гекзаметр становится неполным. Розен решился поправить Пушкина:
Кто славянин молодой, духом грек, а родом германец? Но сделал это, не уведомив Пушкина, ибо боялся, что поэт раздумает печататься в альманахе. Публикация вызвала у поэта вопрос, и Розен объяснил ему, почему решился на корректуру. Пушкин призадумался, а потом поблагодарил издателя, хотя его вмешательство, считает С. Бонди, породило в стихе какофонию. У Пушкина, пишет он, была иная ритмика исправленного стиха, неправильная с точки зрения условных форм гекзаметра, но, несомненно, более благозвучная, ритмически выразительнее, чем после поправки Розена[84]. Поэт руководствовался не числом, а наитием в момент вдохновения.
В изучении пушкинского наследия не перестают соперничать два противоположных взгляда. «Мифологизирующему взгляду на Пушкина как на явление “чрезвычайное” (Гоголь), “пророческое” (Достоевский) постоянно противопоставляется “академическое” желание вернуть его в “литературный ряд”, “вдвинуть в исторический… процесс”» (Б. Томашевский) и изучать как всякое иное, типологичное выдающемуся литературному явлению событие. Но «принцип целостного, телеологического постижения, помещающий Пушкина в большой контекст – не литературы, не культуры, не истории даже как таковых, – считает В. Непомнящий, – а самого бытия в его христианском понимании»[85] – не только, думается, универсален, но и наиболее соприроден способу духовного познания, свойственному русской мысли и ментальности с ее устремленностью к «всечеловечности» Это понятие, введенное Достоевским, имеет прямое отношение к античности. Ф. Зелинский, ратовавший в начале XX века за идею «третьего Возрождения», полагал, что «общечеловек» возможен лишь на почве древнегреческой культуры и античного мира. «У каждого из нас, – говорил он, – есть две родины: одна – это страна, по имени которой мы называем себя, другая – античность»[86]. Именно она «сплачивает воедино европейские народы, несмотря на все их различия»[87]. Примером может служить «Пророк» Пушкина, о котором существует немало исследований, предположений, но античному «предшественнику» пушкинского стихотворения совсем не повезло. А он значительно расширяет контекст стихотворения до древнегреческого масштаба. В этом отношении чрезвычайное значение имеет замечание М. Хайдеггера. «Если постигнуть, – писал он, – историческое свершение как нашу судьбу, то античный мир по-прежнему остается и все снова и снова становится нашим настоящим – тем, что дожидается нас…»[88]