Вл. Ходасевич писал об этом стихотворении: «…соблазнительное ощущение мертвой как живой, ощущение горькое и сладострастное. Это одно из не самых светлых и безобидных пушкинских чувств, но оно подлинно пушкинское – грозящее гибелью и сулящее “неизъяснимые наслаждения”»[100]. Комментируя высказывание Ходасевича, Муравьева отмечала: «Ни в одном из произведений Пушкина образ мертвой возлюбленной не был воплощен в таком зримом, чувственно осязаемом облике; этот образ как бы ушел в подтекст его поэзии, но он мерцает, просвечивает то здесь, то там на протяжении всего пушкинского творчества…»[101] Образ мертвой возлюбленной, утверждала она, угадывается в «Заклинании» (1830).
И в стихотворении «Для берегов отчизны дальней» (1830):
При этом Муравьева полагала: «…говоря об образе мертвой возлюбленной у Пушкина, нельзя не отметить, что он обусловлен и особой изощренностью поэтического вкуса, равнодушного к общепринятым ценностям, и готовностью следовать ему безоглядно, даже приходя в противоречие со всеми нормами эстетики и литературной этики»[102]. Далее автор статьи пишет: «С другой стороны, рождение образа «мертвой возлюбленной» обязано такой особенности художественного мироощущения Пушкина, которую можно было бы назвать магнетизмом гибельного… Важно подчеркнуть, что Дон Гуан настойчиво идет навстречу смерти не потому, что ему не дорога жизнь, а потому, что в этой близости смерти он ищет и обретает истинное наслаждение»[103]. Но этот магнетизм гибельного, заметим мы, носит сугубо романтический характер, он не связан с некрофильством, поскольку в мироощущении романтиков присутствие смерти только удесятеряет силы жизни, и именно это придает магнетизму гибельного особую витальную ценность (Гегель).
Теперь, прежде чем перейти к антиковедческому комментарию темы, затронутой Муравьевой, вспомним о фрейдистском феномене, так называемой «работе скорби», который следует за утратой и о котором психоаналитик писал: «Как же работает скорбь? Я считаю, что не будет никакой натяжки, если изобразить ее следующим образом: критерий реальности показывает, что любимого объекта больше не существует и теперь требуется отвлечь все либидо от связей с этим объектом. Против этого возникает понятный протест – везде и всюду можно наблюдать, что человек неохотно покидает позицию либидо даже тогда, когда маячит замена. Протест может быть таким интенсивным, что происходит отрыв от реальности и наблюдается сохранение объекта с помощью психоза галлюцинаторных видений. Нормой является ситуация, когда принцип реальности одерживает победу. Но все же он не может сразу выполнить свою задачу <…> при этом в психике продолжает существовать утраченный объект. Любое отдельное воспоминание или ожидание, в которых либидо прочно связано с объектом, прекращается, перезамещается, и в нем происходит ослабление либидо <…> Фактически же “Я” после завершения работы скорби вновь становится свободным и безудержным»[104].